Я помню каждую минуту того рокового дня. И я снова и снова прокручиваю те события, как страшный сон.
Мы с Лёней подружились в начальной школе — одноклассниками были. Так и потянулись годы нашей дружбы. С моим характером самодовольного и наглого парня Лёня справлялся нормально. Это никогда не мешало нам, ведь по своей натуре он был всегда более спокойный закрытый. Всегда и везде мы были вместе, не разлей вода.
У нас были общие друзья и приятели в студенческой жизни. И как это всегда бывает, кто-то предложил какую-то глупость и все единогласно согласились. Никто часто не задумывается о последствиях. Так случилось и тогда. Кажется, это было рекламное объявление о том, чтобы встретиться со своими страхами лицом к лицу, пересобрать себя и прочее. Мне показалось это отличной идеей как весело провести время, узнать о себе что-то новое всегда интересно. Я был главным агитатором того, чтобы принять участие в этой, прошу меня простить, психологической терапии. Ребята поддержали с разной степенью энтузиазма, но главное это было согласие. И Лёня тоже, он никогда не бросал меня одного, даже когда страшно было ему. На том и порешали вопрос.
В четверг была подана заявка и каждому назначены консультации с врачами, и какие анализы нужно сдать. Две недели подготовок пролетели незаметно. У меня всё было в норме, по словам психиатра и по совместительству нашего руководителя в терапии — Шаманова. Почти все ребята закончили, я ждал друга в коридоре, особо не обращая внимания на окружающий мир. Моё внимание завлек интернет, звук открывшейся двери меня отвлек. Лёня и Шаманов что-то обсуждали, судя по интонациям, сквозило напряжение. До меня дошли лишь обрывки фраз, которые потом, имели одно лишь значение — у Лёни что-то нашли, и это возможно мешало ему принять участие в терапии.
Я хоть и учился на третьем курсе Медицинского университета, но не придал этому значения. Сам не знаю почему. Всё-таки верно говорят, что необдуманные поступки присущи молодости. У Леонида пытался выведать по этому поводу, но тот лишь рукой махнул и сказал, что пустяки. Я решил не давить, потому что Лёня явно был раздосадован этим. Он за любую суету, компанейский парень, и тут ему говорят, что лучше отказаться от терапии. Но чем ближе был день терапии, тем он был больше погружён в себя. В его действиях и словах сквозило сомнение, но слова брошенные Ваней: «Слабо тебе, что ли Трусов?», возымели обратный эффект. Лёня твердо сказал нет и до самого того дня речь про терапию не заходила. Все соблюдали диету и запреты в целом всё проходило спокойно. Наступил день X.
Важно упомянуть, а то сам иногда забываю, Терапия эта полностью добровольная. Платишь деньги и всё готово для тебя. И соответственно ответственность за жизнь, и летальный исход лежит на пациенте. Единственно клиника предоставляет реабилитацию для всех обязательную после терапии.
Мы были в больничной робе пациентов, когда вошли в достаточно просторную комнату. Свет был холодный и освещал всё вокруг. У стен располагались наши кровати, точнее двухместные капсулы. Крышки не было, только бортики. Ребята разделились по парам, мы с Лёней пошли к своей. Ассистенты подключали нас к аппаратам, в комнате было волнение. Кто-то шутил, но напряжение чувствовалось. В голове крутились слова, которые я случайно увидел на листе Лёни: «рекомендуется воздержаться».
Мои размышления прервал вошедший руководитель. Всё началось без лишних промедлений. Мы легли в капсулы, было не привычно. Тут меня что-то коснулось. Это была рука Лёни. Волнуется. Я взял его за руку, чтобы не страшно было. Шаманов никак это не прокомментировал, только сказал, что терапия будет длиться около семи часов. И запустили аппараты.
Прошло около часа, я ничего не чувствовал странного. Лежать в капсуле стало даже приятно, музыка спокойная не раздражала. Я почувствовал, как мои ноги онемели, и это распространялось на всё тело. Страх. Вот что я понял — мне было до ужаса страшно. Открыв глаза, я не видел уже ставший привычным потолок. Картинка размазалась, и отчетливо можно было видеть красные пятна. Они ползли во все стороны. Моё сердцебиение участилось. Его бешеный ритм глушил музыку. Единственное, последнее, что я чувствовал из внешнего мира — это то, как Лёня сжал мою руку, сильно.
Последующие часы прошли в безумии. Никогда не думал, что увижу всю свою жизнь наизнанку. Что проживу все самые худшие и ужасные моменты. Страхи мелькали в моем сознании один за другим. Я не мог обдумать каждый отчётливо, зато прожил и прочувствовал всё, что мог. В какой-то момент меня настигла мысль, что нет больше давления на мою руку. Но её унес следующий поток обид и травм, так что я не мог её осознать
Это закончилось. Я даже не понял когда, вокруг темно только рядом пищит аппарат. Неприятно, взгляд расфокусирован, все звуки я слышу то супер громко, то будто под водой. Хотя вроде бы меня уже вытащили и переложили на каталку. Последнее что я вижу — размытая картинка как Лёню держат ассистенты. Его тело в треморе. Я пытался что-то сказать, но кажется, издал только хрип и нечленораздельные звуки. Мои глаза закрылись.
Я не помню, сколько длилась реабилитация. Она состояла из бесконечных ночей боли. Психиатр сказал, что я прошёл через смерть собственного эго. Я не знал так ли это, просто было внутри пусто. Я сомневался в своём существовании, рыдал ночами, переживая воспоминания из терапии. Шаманов сказал тогда: « Это хорошо, что вы плачете. Значит справитесь». И вправду я шёл на поправку. Конечно, большую часть страхов я не отпустил, но пережил. Моя картина мира строилась заново, много читал книг, буквально собирая себя по частям.
Через 3 месяца меня выписали. Я боялся, что не смогу встроиться в свою жизнь, которая была до этого. Но огромные долги по учебе не дали терять время понапрасну. Я ни с кем из ребят не пересекался в клинике, только редко кого-то мог видеть. Я пережил смерть своего старого «Я» и переродился.
Лёни дома не было. Его сосед сказал, что его уже как полгода нет здесь. Я осмотрелся все вещи его на месте и пыль тоже. Позвонил его родителям, ничего толком не добился. И решил позвонить Шаманову. У меня земля ушла из под ног. Мужчина будничным тоном на мой вопрос ответил, что Лёня лежит в их хроническом отделении всё это время, прогресса никакого. Он не вышел из того состояния. Изолирован. Тревога, мания преследования. Находится там, будет по прогнозу год. Я не помню, что было со мной после того разговора.
На улице сыро осень вступала в свои права. Я бегу по тротуару, прикрываясь руками от дождя. Сумка с фруктами мешает и плюшевая игрушка тоже. Уже почти добежав до главного входа в клинику, я встретился с Миленой. Эта девушка была с нами на той терапии полтора года назад.
— Привет, Матвей. — Это то, что я успел разобрать из-за шума. Руками я подтолкнул её обратно внутрь.
— Да-да привет. Ты какими судьбами… ммм… здесь? — времени на пустую болтовню у меня не было. Меня ждут. Но и как-то невежливо с ней так поступать.
Мила рассказала, что пришла за какой-то справкой о своём состоянии. Уезжает куда-то. Я стою и киваю, хотя половину слов пропустил мимо ушей. — Матвей. А ты здесь что забыл? — В её глазах недоумение и интерес. Конечно ведь вся наша компания распалась после того дня. И мы спустя полтора года пересеклись.
— К Лёне хожу.
Коротко и понятно. Она, кажется, ничего не поняла. Я попрощался быстро и поспешил в лифт. Мила втиснулась туда в последнее мгновение.
— Он до сих пор не выписался? Там же реабилитация максимум год занимает. Я его вообще не видела когда лежала там. Но он же…
— Мила, — он почувствовал, как пересохло в горле, — Лёня так и не вышел оттуда.
Она не нашлась, что ответить. А Матвей кивнул, и вышел на третьем этаже. В пятой палате было тихо, Матвей вошёл осторожно. Лёня сидел на кровати бледный испуганный. Он обхватил свои коленки и смотрел куда-то в пространство. Лёня обратил на него внимание спустя пару минут. Его взгляд стал чуть мягче, и улыбка появилась почти детская, узнающая.
— Ты вернулся, — проговорил Лёня тихо.
Я улыбнулся в ответ:
— Конечно, Лёнь. Я всегда прихожу и никогда не брошу тебя.
Я выложил на тумбочку яблоки и плюшевую игрушку. Лёня взял её, прижал к груди. А потом протянул мне руку. Я взял её крепко, как в тот самый день. И знал: больше не отпущу.
