Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Революционные будни

Март 1916 года.

— Здравствуй, Костя! – весело проговорила пожилая женщина, заходя в дом. – Ну как ты тут? Заскучал поди один здесь сидеть.

— И тебе не хворать, — ответно поздоровался молодой человек, неподвижно лежащий в постели.

— Голодный поди…, — продолжала старушка. – Ну сейчас, сейчас и накормим тебя, и развеселим…

Костя, поджав губы, промолчал. Прошёл уже год с того момента, как он стал калекой, но привыкнуть к подобной жизни было нелегко: солдатская гордость никак не уживалась с необходимостью жить за счёт другого человека, особенно за счёт матери. Хотя его мать, Ольга Ивановна Волыгина, не выражала никаких признаков неудобства и отвращения, которые Костя то и дело пытался отыскать на её старческом лице.

Она понимала, что на войне каждая ошибка может стать роковой. Для Кости ошибка стоила возможности двигаться. Но ведь он жив, и это главное.

— На вот, покушай, — сказала женщина, выставляя на столике рядом с кроватью обед: забеленное щи и немного хлеба; после начала войны еды стало меньше, но на пропитание всё ещё хватало. Мужиков в селе поуменьшилось, но Хитровские женщины всё же не лыком шиты. Развёрстка, правда, била сильно: от одной только Тамбовской губернии требовали 35000 пудов хлебов; а покуда их взять, когда урожай не задался – непонятно; вот и приходилось жертвовать не только торговыми запасами, но и продовольственными.

Старушка аккуратно перевела молодого человека в сидячее положение, положив под спину пару подушек, накинула ему на грудь полотенце и уселась на небольшой табурет рядом с кроватью, протянув ложку супа сыну. Прямо как в детстве. Косте пришлось в очередной раз превозмогать себя, принимая помощь матери в таких простых вещах.

«Унизительно», — только и мог думать бывший солдат.

После приёма пищи Костя остался сидеть: так уж повелось, что до обеда он лежал, после сидел, а там уже и спать пора. Для Кости, который всю жизнь находил упокоение в физическом труде, подобное заточение было сродни пытке. Было сложно найти причину, подтверждающую необходимость его существования: умным он никогда не был, а работа в поле теперь ему непосильна, как впрочем и любая иная физическая работа.

Было скучно, совестно и одиноко.

Февраль 1917 года

Смеркалось. Костя сидел на кровати, рассматривая подгнивающие деревянный стены, каждый милимметр которых он бы уже мог воспроизвести с закрытыми глазами. В голове копошились незначительные мысли, на которых не хотелось даже останавливаться.

Рабочий день подходил к концу и толпы женщин возвращались по домам, напевая частушки. Эта бабская черта всегда поражала Костю: как можно петь, когда нет сил на ногах стоять? Ещё и все эти небылицы…молодой человек неоднократно наблюдал картину, как женщина под конец дня катается по полю, приговаривая что-то вроде «Жнива, жнива, отдай мою силу». Ну не глупость ли? То ли дело у мужиков…он с некоторой ноткой отчаянной ностальгии вспомнил о своём первом сенокосе, когда, махая косой изо всех сил, всё равно не поспевал за отцом и другими крестьянами, а на обеде засыпал на траве как младенец, выпивши до этого целый ковш воды.

Работа была адской. Но безделье было куда страшнее. Теперь Костя это сознавал наверняка.

Вскоре домой вернулась матушка. Она с порога заговорила:

— Кость, знаешь, что говорят? Царя свергли!

— Да быть того не может, — ответил парень, несколько опешив.

— Точно тебе говорю – свергли! Авось война закончится поскорее да отец домой воротится.

— И кто ж теперь у нас заправлять будет?

— Да не знает никто. Потом что-то решать уже будут.

— Да как же это – без царя жить… Должен же кто-то взять престол.

— А не будет престола боле! Говорят, у нас теперь партии править будут.

— Да какие партии, матушка? Не социал-революционеры ли?

— Ой, Костя, хорошо было бы…бог даст, мы и землю получим, и жить богаче начнём.

Остаток дня мать и сын провели в обсуждении новой жизни. Оба были взволнованы, слегка напуганы и всё же рады – в народе царь давно стал атрибутом всего плохого, лишившим сёла в разгар сельскохозяйственного сезона рабочей силы. Со временем, когда сыновья и мужья умирали на фронте, недовольство только росло.

Июнь 1917 года

Взволнованные разговоры, которые до недавнего времени можно было услышать на каждом углу Хитрово, постепенно сходили на нет. Война так и не прекратилась. Никакая партия так и не стала заправлять страной. Учредительное собрание, которое должно было всё решить, до сих пор не было созвано.

Ажиотаж сменился безразличием. Если в феврале ещё было время думать о чём-то отвелчённо-политическом, то с наступлением тепла рабочая норма здорово увеличивалась. Сельская жизнь продолжалась своим чередом; лишь иногда на улице можно было услышать тяжкие вздохи по довоенным временам или брань – то в сторону «Николашки», то в сторону временного правительства. Порой ругали и СР-ов, мол, сколько народ ждать может.

Порции еды, правда, опять поуменьшились – лето было страшным. Теперь в доме Кости редко появлялись крупы, а щи перестали быть побеленными. Ещё и пожары постоянные – то здесь, то тут; еле тушить успеваешь, а порой и вовсе горит дотла и дом, и конюшня, и зерно. Все жили с гнетущим ощущением, которое не могли выразить в словах.

Будь у них газеты да грамотность побольше – наверняка бы нашли свои чувства в Бунинских стихах.

Мать Кости стало более бледной и худой; работы стало только больше, еды меньше, а почти ежедневные ночные происшествия не позволяли спать по ночам как положено человеку.

Костя тоже заметно ослаб: его терзали муки совести и ночные кошмары.

Октябрь 1917

Когда Ленин озвучил свои «Апрельские тезисы», село восприняло их со смехом: что толку-то от «национализации». Земли должны достаться крестьянам или быть общими – иного не дано.

Когда же произошла очередная революция, напряжение увеличилось. С одной стороны, захват власти силой не предвещал ничего хорошего; да и большевиков причин любить не было. С другой стороны, временное правительство и результаты его деятельности всем порядком надоели.

А вот после объявления декретов – всё село вздохнуло полной грудью. Их желания так или иначе были удовлетворены, на большее и надеяться глупо.

***

— Ну вот теперь заживём, — приговаривала Ольга Ивановна, накрывая праздничный стол, — Теперь-то точно всё хорошо будет.

Костя сидел угрюмо, не разделяя веселье. Его гнело чувство незаконченности; как будто рабочий детонатор не взорвался и теперь, того и гляди, может рвануть в любую секунду.

Он посматривал на куски хлеба, которые матушка доставала из закромов; в последнее время даже хлеб был редким явлением.

— Чего это ты не радуешься, Костечка? – не унималась женщина.

— Да вот не знаю что и думать. Ей богу, не нравится мне всё это.

— Что не нравится? Декреты эти очень даже хороши! А кто их издал: большевики или социал-революционеры, не так уж и важно.

— Так-то оно так, но что если не получится их реализовать, например? Ну или ещё одна революция случится, хуже станет.

— Тьфу ты, будешь о плохом думать – привлечёшь лихо.

Костя усилием воли отогнал от себя дурные мысли и постарался выглядеть счастливым. Но ещё много дней после этого чувство тревоги его не покидало.

Февраль 1918 года

Ночь – прекрасное время для размышлений. Сложно сыскать лучшего мгновения для простора мысли. Наш герой наслаждался этим временем сполна, пребывая в ужасной эмоциональной агонии.

За окном было тихо; раньше тишина показалась бы приятной, но сейчас была зловещей. Иногда начинала лаять какая-нибудь соседская псина и её тревожные крики подхватывали другие собаки села, создавая динамичный фон разрушения. Это было самое сильное крещендо, что могла предложить тихая сельская природа.

Однако крещендо революционного разрушения было сильнее; брызгами красной крови оно распространялось всё дальше и дальше, вглубь страны, не оставляя на своём пути надежды. Надежда вообще была атрибутом старого времени. Атрибутом нового времени, похоже, должны были стать страх и голод.

Если бы Костя мог двигаться, он бы несомненно сжался в маленький комок под тяжестью воздуха и царящей в селе атмосферы. В последнее время еды стало ещё меньше, повсюду рыскали совершенно ясной категории люди в поисках чем бы поживиться.

Ещё не было слишком плохо, но слухи о будущем ходили разные. В основном они были совсем не утешающими.

В село приходили агитировать за красных, призывали присоединяться к революции и идти ложить головы ради правого дела. А что было в нём правого – ясно не было. Война так и не закончилась, а новости с фронта приходили плачевные; невольно вспоминалось былое величие, утерянное вместе с царским престолом.

Много говорили о том, что немцы идут на Россию. И народ искренне ждал такого исхода: что эти правят, что те, но у немцев хотя бы порядок будет. Хотя эти сказки про порядок и хорошую жизнь казались уже совсем несбыточными.

В такой ситуации оставалось только надеяться и ждать. Пока это ещё не запретили.

Хотя некоторые смогли найти выход получше – вступили в оппозиционные войска Антонова, где могли с честью реализовать свой долг. Косте о таком оставалось только мечтать.

Май 1918 года

Всё село стояло на ушах. По залитым проливными дождями улочками шагали прихвостни большевиков; выглядели они излишне официозно. Завидя их, женщины старались отвести взгляд и прикрыть собой детей. Кто успел, ушёл в поле. Кто-то закрылся дома.

Появление этих людей воспринимали как природный катаклизм: случается неожиданно и бьёт больно, унося с собой кровь хотя бы одного несчастного. Но чаще всего села.

Костя лежал и вслушивался в голоса, которые громко зачитывали очередной указ недалеко от его дома. Указ гласил следующее: все мужчины в возрасте от 21 до 25 лет обязаны явиться в пункты сбора для исполнения воинского долга по защите отечества от Мурманска и до Владивостока.

Повторив речь дважды, словно мантру, бездельники с красными крестами потребовали той лучшей еды и питья, чего не позволяли себе даже царские глашатаи, вскочили на коней, и с криками «УРА» ускакали в Медное.

Сейчас уже никто не отвечал на их возгласы, сельчане принимали их слова, как осужденный принимает меру наказания.

«… Но за что нас наказывают? Баба Люба, что живёт напротив, потеряла мужа года четыре назад, так ей еще и сына отдать?» — крутилось у Кости в голове. «Ладно бы за родину – так хоть с честью умирать, пусть и в паршивых условиях. А тут за что воевать? И кого убивать?»

Ему казалось, что всех вокруг накрыл туман такой густой, что люди даже не пытаются смотреть вперёд себя, не оглядываются в поисках надежды, а лишь ищут на ощупь еду – иногда успешно, иногда нет. Костя ел гораздо меньше, чем раньше, а последний приём пищи матушки он уже и вспомнить не мог; хотя она не уставала успокаивать его, приговаривая, что кушает, пока он спит. Вот только одежда с неё свисала, а кожа уже не обтягивала кости, а висела на них дряблыми кусками когда-то здоровой плоти.

Вернувшись, матушка тяжело вздохнула, села рядом с ним и сказала, что до первого сбора поехать в город он не сможет – нет ни денег, ни еды, чтобы дать ездовому. Костя и не рвался.

Повсюду сновали тощие мальчишки, играющие в пыли, словно бы они воробьи. Среди них было немало ребят, которые частенько мечтали улететь. В селах не бывает сытости, повсюду шум и плутовство, тетка, что их воспитывала, всё время говорила про Урал – место, где полно хлеба, где в лесах, коли выстрелишь, кого-нибудь да подобьешь. Уже несколько лет каждая мысль, каждая ребяческая идея, в конечном итоге сводилась к сытости.

Солнце бросило свою тень на деревню, и жители начали расходиться. Только соседский пёс всё не унимался – наверняка оголодал.

Сквозь сон Костя услышал первые удары дождя о землю. Удар, затем еще и ещё – до тех пор, пока звуки не стали барабанной дробью. Звуком смерти, который так ему знаком.

Сквозь тучи пробивался луч холодного лунного света, шелестели кусты смородины, а лес, уподобившись псу, завывал свою песню.

Июнь 1918 года.

Дождь шел почти неделю и прекратился только 1 июня.

Бабы шлепали за водой, мужики сидели на лавочках и громко спорили о начале сбора, договорились на 11 июня.

Дважды в год жители собирали урожай зерна. Удивительное время, которое объединяло остальных жителей деревни как и любое общее горе, с каждым разом всё отдаляло Костю от селян. Даже соседские дети убегали в поле; оставались только несколько женщин, следивших за совсем уж крохотными детьми.

В эти недели уходила в поле и его мать. Как только она ушла, мимо дома пронеслась стая сорванцов, они постучали по дому, и побежали дальше в сторону поля.

Через минут десять поднялся ветер, и своим порывом закрыл окно.

Многим может показаться, что такое маленькое событие не может никого расстроить, однако же Костя моментально впал в уныние – во время сбора он оставался один в доме. Один наедине со смрадом, который постепенно захватывал весь дом, не оставляя ему ни капли свежего воздуха. Спасали его только два распахнутых окна – они создавали сквозняк, что был для кости ценнее аромата всякого мёда в эти дни.

Последний раз окна остались закрыты года два назад – тогда матушка еще не представляла себе мук, с которыми столкнется Костя в закрытой хате.

Костя до сих пор иногда с улыбкой вспоминал её лицо, полное отчаянья, когда она зашла в пропахший дом – на следующий же день она подбила соседского мужика прибить к окну засов, который бы оставлял их открытыми на весь день.

Сутки Костя провел, словно бы в бреду – он пытался уснуть, но тщетно, он пытался забыть о запахе, но тот, словно бог, с каждой мыслью о нем становился сильнее.

Наконец ему удалось впасть в неглубокий сон, где ему привиделся ангел, хоть и без крыл. Проснувшись, он смог вспомнить только одну фразу: «Что свет, то чаще тьма», и начал размышлять о её содержании.

К этому времени солнце уже прошло три небесных четверти, а где-то неподалёку уже слышался нарастающий крестьянский гул.

Перед взрослыми бежали ребятишки, они снова подбежали к окну, открыли его настежь, и с хохотом и криками «фу» и «бе» убежали дальше. Сквозь открытое окно залетел отрывок разговора:

— Треть!

-Тьфу ты, Миш! Не говори лиха, только пятую часть!

С третьими петухами прискакали большевики. В то время Костя еще спал, а потому услышал только последнюю часть указа: «Каждый, не исполнивший этого приказа, будет объявлен предателем, противником Революции и врагом народа, состоящим вне закона. Такие лица подлежат немедленному аресту и преданию суду Военно-Революционного трибунала, а их имущества подлежат конфискации».

В дом зашла старушка-мать, с испуганными глазами.

— Достану из погреба хлеб, через три дня с телегой Палыча поедешь в город.

— Пускай, матушка. А хлеб зачем?

— Так хлебу на 10 дней надобно взять каждому. Тебя хоть и не заберут, но хлеб с собой возьмешь, чем чёрт не шутит..

16-17 Июня 1918

Время до поездки прошло незаметно.

Через три дня вечером мужики собрали телеги с зерном, чтобы к утру добраться до Тамбова. В одной из них селяне устроили удобное место для Кости, По крайней мере оно казалось им таковым. Поговаривали, что город в последние дни бурлит мобилизованными, доносились вести о стычках между большевиками.

Василий Игнатьевич, что вёз телегу для Кости, донёс его и мягонько уложил, поставив под голову подушку, набитую сеном. Их телега по понятным причинам ехала крайней, отставая от остальной группы на пару десятков локтей.

Косте было неудобно и боязно – он впервые покидал деревню после перелома. Ощущения были странными – с одной стороны ему нравился запах полей и лесов, их окружавших, а с другой — ехать и не иметь возможности оглядываться вокруг – та еще пытка. Он долго смотрел на звёзды, телега мерно двигалась по ухабистой дороге, и Косте каждый раз казалось, что вот сейчас он перевернётся головой вниз, ударится и всему конец, но дорога была не настолько плоха, а извозчик был мастером своего дела.

Наш герой принялся было считать звёзды, но тут на очередной кочке рука его подскочила и ударилась об деревянную доску, где нашла и поглотила глубокую занозу. Он закричал от неожиданности и боли, Игнатич сразу крикнул коням «бррр», потянул за поводья и кони остановились,

Спрыгнув с носа повозки, он попал в неглубокую яму и подвернул ногу. Громко выругавшись, подошел к Косте

— Что стряслось-то?

— Напоролся рукой об это треклятое дерево, — сказал Костя, со злобой скашивая глаза в сторону днища повозки, — глянь.

— Вижу, вижу. Ну –с, готовься. – своими широкими пальцами он впился в Костину руку, повозился с минуту и наконец вытащил занозу.

Затем, доставши у себя с носа еще одну сенную подушку, положил её подле Кости, чтобы тот больше ненароком не зацепился за дерево.

Легкая качка сделала своё дело – наш герой заснул, а проснулся только под утро, когда городская вонь и людской шум уже окружали его.

Подъехав к военкомату, Василий Игнатьевич прыгнул вниз, вошел пошарканное здание темно-зеленого цвета с огромным плакатом над ним.

Проходившая подле телеги старушка причитала : «На что такой плакат, такой огромный лоскут? Сколько бы вышло портянок для ребят, а всякий – раздет, разут…».

Вышел Игнатич в сопровождении двух молодцев, от которых так и несло уверенностью и жаром Революции.

— Ну и где это тебя? – спросил один из них Костю.

— Да в Карсе шибанули два года назад.

— В войне за царя? – многозначительно сказал один другому.

— Ага, нашёл за что воевать. И на что он живет теперь? Только хлеб ест, а пользы революции никакой.

— Ну и на что ты живешь такой? – спросил первый Костю.

— Да полно вам, парни! –неуверенно вступился Игнатич

— Какие мы тебе парни, папаша? Мы – люди Революции, тебе доказать? – сказал второй.

— Да, да, согласен. Вон мы вам хлебу привезли на десять дней. На пользу революции, так сказать. Отпустите, а!

— Лады, только проваливай. Сейчас выпишем бумагу негодности, нечасто тут такое.. – и большевики удалились в военкомат заполнять бумаги.

— Лучше бы городов этих и не было вовсе… От них одно беспокойство, одна вечная революция и нахлебничество – тихонько проговаривал Василий Игнатьевич.

На соседней улице в переулке двенадцать «носителей революции» развлекались с соседской девчушкой, попавшейся на «лобзании» с буржуем.

Город жил своей жизнью, но, к сожалению революционеров, рядом проходили несколько мобилизованных сельских.

Заметив группу с девушкой, мобилизованные начали пальбу, окрестные люди начали разбегаться по домам, многие доставали свои винтовки – настал их черёд поквитаться с большевиками, их притеснявшими.

Вскочив на телегу, Игнатич ударил лошадь что было мочи, и поскакал из города, который уже был готов взорваться – то там, то тут раздавались выстрелы. Проскочить через площадь не получилось – там уже вздувалась рота за ротой. Сбавив скорость, Василий повернул в проулок, где едва проезжала телега.

Всё это время Костя лежал неподвижно – звук выстрелов был ему чужд и страшен.

— Эй вы, остановитесь! Вывезите меня из города, а! – прокричал бегущий за телегой.

— Догоняй, запрыгивай! – крикнул Игнатич, обернувшись.

Выбравшись из города, они сбавили скорость – лошади предстоял длинный путь. Позади доносились глухие звуки выстрелов – всё реже единичные, всё чаще множество.

За воротами к ним прибилась собака.

— Отвяжись ты, шелудивый! Я штыком пощекочу!

А пес лишь оскалил зубы, будто бы голодный волк, поджал хвост и побежал чуть дальше от телеги.

— Лучше бы городов не было… Лучше бы… Я бы все города сжег, только жить мешают! – повторял и повторял Игнатич.

— Глядите, над городом будто бы призрак карающих латышей поднялся! – восклицал путник, — Я вот что думаю : ни к чему это не приведёт. Не умеют они оберегать, эти императорские полки. Только убивать. Да, да, убивать. А городу нужен защитник. Сейчас городские-то поддержат антисоветчиков, а потом….Потом уж сдадут каждого под трибунал, когда красные подтянутся.

Когда солнце уже опустилось, всю округу поразил грохот огромной силы – будто бы склад пороху взорвали.

Как донесли на следующий день, то был артиллерийский залп орудий 1-го тяжелоартиллерийского полка, после которого сопротивление советов было подавлено окончательно, а власть в городе взяли под контроль антисоветчики и влиятельные горожане.

Сентябрь 1918 года.

4 сентября из леса вышло несколько большевиков, прибили Постановление ВЦИК и превращении Советской Республики в военный лагерь.

Всем вменялось в обязанность оборонять ценой жизни, жертвовать продовольствие на нужду армии против «империалистических хищников».

Бумагу сорвали уже к вечеру, но осадок остался – большевики рядом.

Стало холодать, люди всё чаще стали мёрзнуть, будто бы собаки, выброшенные на произвол судьбы – у большинства, если рвалась теплая одежка, не было денег на новую. В таком случае селяне покупали одежду общими силами, чтобы не хоронить хату за хатой.

Январь 1918 года

Красные вернулись.

Как и говорил путник, отколовшись от большевиков, мобилизованные не стали защитниками городского населения – теперь они держали в страхе многие районы, а люди не выходили на улицы после заката.

Администрацию построить они тоже не смогли, а потому, когда подошли новые силы красных, антисоветчики сдали город практически без выстрелов – кто бежал, кто затаился, а кто снова выбил себе место в рядах красных, сдав оставшихся.

Горожан такой расклад устраивал – красные обещали собирать больше хлеба с сёл в обмен на общественное спокойствие в городе. Красные, обросши тёплыми вещами, пошли по сёлам – по расчётам большевиков еды городу не хватило бы и до начала весны.

В Талинку большевики пришли уже 15 января, двоих убили за контрреволюционную деятельность – они защищали свои запасы продовольствия. В итоге у жены с двумя сыновьями не сталось ни буханки хлеба.

Хитровцы понимали, что они следующие. Через три дня под покровом ночи с село прибыло десять всадников – у каждого по ружью. Начали кричать, созывая всех жителей – Костя проснулся, и тихонько прислушивался к голосам большевиков.

Вдруг его обострившийся за эти годы слух уловил неладное – с другой стороны дома шуршали кусты, будто бы сквозь них идет человек.

Зашли двое. В серой форме с красными нашивками, на плечах по пустому мешку. Лицо одного из красных показалось Костя смутно знакомым.

Это лицо медленно приближалось к кровати, громко цокая сапогами, второй же остался у входа – осматривался в поисках того, чем можно бы поживиться.

— Ты же знаешь, что все должны выйти, знаешь? – спросил смутно знакомый тип.

— Знает и игнорирует нас, понимаешь! – ответил другой

— Ааа! – протянул первый, — ты ведь тот калека с Кавказа, я тебя сразу и не узнал – весь оброс, борода, будто бы старообрядец.

— А ты еще и верующий? – подхватил второй, приближаясь к кровати.

— А бумагу о негодности ты ведь так и не получил… Ну ничего, поднимайся, пойдем к остальным, – и оба залились страшным хохотом.

— Давай поможем ему встать, – сказал второй сквозь смех

— А что, идея. Бери за ноги.

— Нет. Не надо, – ответил Костя сухим голосом.

— Антисоветчикам слова не давали! – рявкнул первый, хватая его за руки.

В следующие секунды они подхватили его, словно бы тряпичную куклу.

Второй, что держал за ноги, попытался поставить его на ноги, а первый поднимал корпус.

Через секунду комната наполнилась звериным криком – Косте стало невыносимо больно, его сломанный позвоночник сломался в том же месте, что и раньше, разорвав ближайшие мышцы.

Советы испугались и отпустили, и тело содрогающегося Кости упало наземь, он ударился головой, ещё секунду мыслил, а потом умер.

Последней мыслью его была фраза, услышанная когда-то, вроде не так давно, а вроде уже и в другой жизни: Что свет, то чаще тьма.

Большевики испугались, что на крики сбегутся, и скрылись в лес, оставив свои мешки пустыми.

Как это ни странно, но благодаря смерти Кости, его матери теперь хватало еды до следующего лета. Но она думала совсем не об этом – она потеряла того, чью жизнь так ценила.

На следующий день она поехала в город выбирать гроб.

Вокруг сновали люди. Газетчики надрывались: Купите вечернюю! Италия, Германия, Австрия…

Мельник Мария Юрьевна
Возраст: 17 лет
Дата рождения: 27.09.2005
Место учебы: АНО ОШ ЦПМ
Страна: Россия
Регион: Москва и Московская обл.
Город: Москва