Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
«Путевой» — Нечаева Елизавета

Весной на старом городском кладбище распускается сирень. Облака из склонившихся под тяжестью соцветий ветвей, нежно обнимают старинные, величественные памятники царских времён. Здесь покоится прах людей самых разных сословий – от городского головы, купцов разных гильдий, до простолюдинов и безымянных бродяг. Там, где обрывается тропинка, под старой липой есть маленькое, невзрачное известняковое надгробие. На нём уже едва читается надпись, смысл которой непонятен большинству из ныне живущих: «Путевому 1887». Могила эта давно позабыта. Но каким-то чудом народная молва сохранила историю о том, чьи кости лежат под этой заросшей мхом плитой.

Историю эту мне поведал ныне уже тоже отдавший Богу душу- праведник Феофан. Он знал потомков тех людей, которые жили в этих местах почти полтора столетия назад.

Когда-то рядом с этим кладбищем стояла деревушка Неволиха. Мимо неё проходил тракт на Петербург. Тихо тут было. Глухие леса берегли деревню от суеты культурной столицы. Было тут дворов тридцать. Населяли её в основном крестьяне, но жили в ней и батюшка – настоятель местного храма, и церковный староста, мельник, а также несколько рабочих, которые ездили на лошадях на работу в близлежащий город.

Изба Зубовых – ладная, обшитая тёсом, на высоком подклете – стояла почти в самом центре села. В ней жил глава семейства — длиннобородый статный старик-Макар Кириллович, его двое взрослых сыновей с жёнами и их ребятишки. Дед очень любил внучат и называл их не иначе как «крошеньки». Впрочем, баловать им он не позволял. Да и всё семью Макар Зубов держал в строгости. Но домочадцам это было и не в тягость, потому как отец семейства был хоть и суров, но справедлив. В молодости Макар служил, как он сам говорил, в ратниках, потом был казначеем при какой-то конторе, а последние годы занимал пост церковного старосты и пользовался почётом у односельчан. Зубовы были семьёй набожной — никогда не приступали к трапезе не помолясь, с молитвою отходили ко сну, по праздникам же вместе с чадами отправлялись в храм на службу. В доме Макара Кирилловича всегда находилось место то для какой-то глухой пожилой нищенки, которая занемогла по пути в Питер и две недели отлёживалась у печки, то для больного солдата, который жил у них с месяц и постоянно хрипел, мешая спать. Но никто не попрекал его, а наоборот все домочадцы старались ему услужить. Так было заведено в их семье, так учил на проповеди местный батюшка — отец Серофим. Любить ближнего — напутствовал он — это значит в каждом встречном видеть задаток божественного достоинства.

Таких постояльцев было много, ведь Неволиха стояла у большой дороги, соединяющей две столицы.

Жизнь в деревне текла своим чередом. Под середину зимы, крестьяне стали использовать общие заготовки – нынча собрали неплохой урожай моркови, овса, репы. Лишь картофель плохо уродился в том году. Большую часть с общего поля хранили в амбаре при местной школе. Дело было под Рождество.И случилось такое, чего в Неволихе отродясь не бывало: кто-то стал тоскать картошку. Мужики даже решили выставить караульных, но в ту ночь особо зверствовала метель и никто не покинул изб. Зато уже на следующий день покража повторилась. Стало понятно- скорее всего, кто-то из своих.

Вот утром старшая зубовская внучка Ольга взволнованная вбежала домой с улицы:

— Деда! Погляди скорее, что происходит! Мужики изловили какого-то калеку, бить сейчас будут!

Макар, не раздумывая ни секунды, ринулся из избы.

Небо как и всякая жидкость в такие морозы – застыло. Облака не ходили, солнце стало скорее, как белая пропасть, поглатившая тепло.

На деревенской улице в самом деле разворачивалось какое-то ледовое побоище. Но из-за толпы не было видно кого бьют.

— Держите мерзавца! По башке ему!

— Палками, палками его надо!- клубы пара из ртов голосящих обвивали толпу.

На вытоптанной дороге лежал тщедушный и заснеженный мужичок в ветхих одеждах. Он не пытался дать отпор и почти не защищался от тумаков, а только таращился на всех молящим взглядом своих круглых блёкло-голубеньких глазок, ими молил он о сочувствии.

— Что ж вы делаете-то нелюди?- возвысив голос, прокричал Зубов.

Толпа притихла. Макар Зубов поднял бедолагу и потащил его прочь. Мужики и бабы недовольно зароптали, требуя отдать им жертву, но авторитет Зубова был настолько велик, что никто не посмел силой отнять у него мужичонку.

— Макар Кириллыч, это ведь он и есть тать! – густым басом пророкотал огромный мельник.

— Да, да, он картошку ворует, прибить его, подлюку! — завизжали из толпы бабы.

Макар оглянулся и, ничего не сказав, обхватил едва стоящего на ногах горемыку и потащил его в свой дом.

Странника отряхнули, уложили на большой сундук, украшенный особой праздничной скатертью. Дети Зубова принялись топить печь, чтобы согреть синего, точно подсвеченного изнутри мужика. Тело его больше бы подошло подростку, нежели взрослому человеку. Младший сын Макара Кирилловича переодел гостя в свою ношеную, но чистую и аккуратно починенную одежду. Всё это время он не вымолвил ни слова, а лишь переводил с одного на другого свои влажные глаза, которые не успел охватить иней.

Позднее выяснилось, что он был нем. А люди из соседних деревень рассказали, что странник шёл со стороны Столицы. При себе имел серый платок, в который завёрнуты были какие-то хлебные корки и остатки прочей снеди. Бывало, что жил в попутных деревнях по два-три дня, но где ночевал неизвестно. Говорят, кошка рыжая с ним была. В Алабузине он от мальчишек деревенских её прикрыл, да так они сроднились, что она ни на шаг от него не отставала. И только в Шуйкове местные мужики из озорства свалили его на земь, платочек отняли и кошку палками в лес загнали. Молил он не трогать её, собой закрывал, а те лишь потешались. Он потом грустный ходил, плакал, искал свою питомицу, да так и не нашёл.

Зубовы сели обедать, гостя усадили на лавку с собой за стол. Мужичок обвёл взглядом избу, отыскал красный угол с образами и напряжённое лицо его просияло, он стал истово креститься и что-то непонятное сипеть, не отводя взгляда от икон. На лицах семейства показались улыбки. В тщедушном тельце оказалась личность порядочная, чтящая божественную силу.

В субботу утром, за два дня до долгожданного торжества, к дому Зубовых пришло с дюжину местных мужиков.

— Кириллыч, ты нам бродягу этого отдай, потому как наказать его надо. Это ж он запасы наши обворовывал. – решительно заявил двоюродный брат мельника, коренастый Васька Трепаков.

— А с чего вы решили, люди добрые, что это именно он воровал?-поинтересовался Макар Зубов.

— Тимоха- племянник мой – его уличил! Ответил Васька.

Тимоха этот – сын мельника — был шкодливый полный и рыжий мальчишка. В деревне он был известен под кличкой- «Пузыня». Местные его недолюбливали, особенно после того, как он, собрав компанию сельских мальчишек, подговорил их перебить глиняные горшки, которые крестьяне сушили на плетнях у домов. Зачинщика быстро выявили и отец тогда, выдрал его, но это не исправило пацана.

— Ну тут ещё разобраться надо… — усомнился Макар.

Мужики недовольно загудели.

— Макар Кириллыч, отдай по-хорошему, зло прищурившись сказал Васька.

— Ступайте с Богом! – ответил Зубов и ушёл в сени.

Небо к вечеру затянуло лилово-серыми тучами. Они тащились над Неволихой так низко, что казалось — запусти сейчас мельник свой ветряк, его посеревшие от времени клетчатые лопасти зацепятся и увязнут в жирной массе туч. Ветер злобно бухал недобротно замурованными дверцами на чердакаках. И только мирно теплящаяся ломпадка под образами успокаивала домочадцев, собравшихся в горнице. Бродяга сидел на сундуке и, обхватив себя руками, мерно покачивался, блаженным взглядом таращась в окно в черноту декабрьской ночи.

Вдруг, что–то резко стукнуло снаружи избы по тесовой стене. Гость вздрогнул, съёжился. Через мгновение звук повторился, потом ещё и ещё, застучало и по крыше, крытой дранкой. В следующий момент звонко разлетелось в дребезги окно в сенях. Снаружи продолжало бухать без умолку. Оцепенение, охватившее всех, было недолгим. Братья быстро вскочили с лавок, второпях напялили валенки и кинулись на улицу. Однако, как только стукнула с силой распахнутая ими дверь в сенях, шум прекратился. Всё смолкло.

На утро вся деревня увидела, что двор у дома Зубовых весь усеян кусками льда.

Братья догадывались, кто мог это устроить и рвались изловить мерзавцев, но Макар Кириллович окоротил их, сказав, что этого делать не нужно.

В обед к зубовскому дому пришла, пожалуй, вся деревня.

— Сосед, отдай ты мужикам это пугало – начала уговаривать дюжая баба Анна с багровыми от мороза щеками. – Погляди-ка сколько беды он вам принёс! И на кой он тебе – этот шелудивый?!

— Макар Кириллович, ты знаешь, что все мы выказываем тебе почёт и уважение, но вот выгораживать вора негоже. – вступил в переговоры черноглазый пастух.

— Да и был человек-то хоть путёвый, а то горе луковое какое-то – шаромыга безродный! – поддакнула его свояченица.

— Кириллыч, — пророкотал мельник, бешено сверкая глазами и пододвигаясь ближе и ближе к зубовскому крыльцу. — Отдай, пусть люди его рассудят!

— Хватит его защищать! – тонким голоском крикнул сын мельника Пузыня.

Зубов потерянным взором оглядывал толпу, молча переводя взгляд то на одного, то на другого оратора. Обстановка накалялась.

Вдруг неизвестно откуда у самого входа в зубовский дом появился отец Серофим – седобородый батюшка с лучистыми, словно всегда улыбающимися глазами.

— А может и в самом деле, Макар Кириллович, нужно выдать им этого несчастного? – тихим и печальным голосом спросил он. – Пусть устроят суд над ним. И если решат разорвать его, то и свершат сие. Да и не жалко, поди, будет, ведь он, как тут сказали — бродяга безродный, грязный и презренный.

Только пусть помнят, что Господь призывал нас почетать ближнего, служить не взирая ни на старость его рубищ, ни на чины его, ни на нравы его. Когда мы служим друг другу, мы служим Богу. Господь, пройдя земной путь одарил людской род Любовь. Любовь высочайшей. И мы исполнимся настоящим чувством в бескорыстном служении ближнему. В этом спасение!

Только такая Любовь спасёт сей мир и всех в нём живущих.

Толпа притихла и внимала словам священника. А на крылечке дома показался виновник этих событий. Он сел на оледенелую ступеньку и, обхватив тощими красноватыми руками коленки, поднял свои тяжёлые седые веки ввысь блёклого зимнего неба.

— Что же до вашего суда над сим несчастным, — продолжал отец Серофим,- то, как говорил Господь: «Не судите, да не судимы будете, ибо каким судом судите, таким будете судимы, и какою мерою мерите, такою и вам будут мерить».

Сельчане стояли в мёртвой тишине, внимая каждое слово отца Серофима, а Пузыня даже подвинулся вперёд и, приоткрыв рот, то морщил брови, то расширял глаза, словно от сильного изумления, безотрывно глядя на пастыря.

. – Каждый год перед Великим постом бывает Прощёное воскресение, — продолжал батюшка, — мы произносим такие красивые проповеди о прощении и покаянии. Многие из вас даже плачут на службе. Но только истинная сила в сих словах заключается только тогда, когда ты уже сам пережил то, о чём говоришь, когда ты истинно веришь в это. Вы ли взываете Господа о прощении, верша сей суд на ближним своим?

Я знаю, как многие из вас сейчас разгневаны, как жаждут возмездия. Но Господь наш сказал: «Гневайтесь, но не грешите».

Совершив неправедную расправу над этим несчастным, тот, кто это сделает, будет сотню раз несчастнее, ибо грех сей останется с ним тяжким грузом навеки вечные.

А теперь делайте как знаете. – закончил отец Феофан.

Из оцепеневший толпы выдвинулся мельник и, сжав кулаки, грубо продавливая сивую массу приближался к крыльцу зубовского дома, на котором сидел странник. Все напряглись, предчувствуя неминуемую расправу. Но в следующее мгновение к нему метнулся сын- Пузыня, и, упав на колени, схватил отца за ноги, плача навзрыд и умоляя не трогать горемыку.

— Тятя, тятя, не трогай его, это я картошку таскал, я её на заднем дворе под берёзой клал. И зубовский дом камнями забросать тоже я придумал. Тятя, я виноват, не тронь его…

По толпе пронёсся гул изумления. — Вот – те раз — приговаривали крестьяне расходясь по домам. – Такой грех чуть было на душу не взяли! А ведь и не знали! – судачили озадаченные мужики.

Странник прожил в доме Зубовых до весны. Он часто ходил на край деревни, смотрел на дорогу, словно она манила его куда-то, но, видимо понимая, что сил на продолжение пути у него нет, он всякий раз возвращался обратно. Деревенские полюбили его, ласково окрестив Чудушкой, потому что имени его узнать так и не удалось. Помогал он и бабам воду носить, детишкам мастерил игрушки из бересты. Однако было видно, что он сильно хворает. Слабел день ото дня.

Странник преставился в мае в аккурат на Вознесение Господне. Приехавший из города лекарь написал в свидетельстве о причинах смерти «мучался животом». Хоронили его всей деревней. На могилке сначала поставили деревянный крестик. А ближе к осени мельник притащил сюда известняковый камень с собственноручно высеченной на нём эпитафией: «Путевому 1887» — так в те времена величали безымянных путников, так и не достигших цели своего земного пути, но представших перед Господом Богом, уповая на то, что Он сотворит с ними милость и истину.

Нечаева Елизавета Дмитриевна
Возраст: 15 лет
Дата рождения: 15.11.2006
Место учебы: МБОУ СШ 53
Страна: Россия
Регион: Тверская обл.
Город: Тверь