***
Мальчик вырвался в коридор, держа в правой руке серебряный подстаканник. Железка, переливаясь, играла рельефом и резалась красными выемками. Орнаментом красовался герб. За трещавшей рамой окна рябили опоры, горбато вздымались провода. Поезд качался, пыхтя, и с ним, весь в ароматном пару, толстоногий мужик, чья грузность и вбок, и вдоль подчиняла широкий проход. Поддавшись вправо, он потеснил человека, который громко говорил чьим-то рукам:
— Еще помнишь-то, был у нас сопливчик. Валечкой что ли или Валенком звали, — по плечу его била занавеска.
— Который кучерявый, с ушами такими? — руки сдобно хрустнули пальцами.
— Не помню. Я что про него-то… У нас сейчас шефа старого убрали, он там учудил… говорят. Два раза меняли, и всё бобиков подсовывали. Те и недели не протерпели. Первый был человек-таки рыхлый, странный. Зашел к нему раз, а он ногти пилит.
— Гнать таких надо, совсем.
— Да-да, второй вовсе был экстра-класс, что называется…
— А что с Валенком? — пальцы всё игрались, и разнопалый их хор точно подпевал дачным нотам — как тогда, охровым утром, срываешь, ломая хрящ ствола, лопуховый широкий лист, разгоняешь им до хрипоты жука и себя, а потом давишь, давишь хребет жесткокрылого. В обиталище их, в крапивной яме, встречались и рогачи, краснокожие, усатые — все они, поинтереснее, гремели о дно жестяной коробки, напоследок играя отблеском брони на бронзовой крышке…
За округлым потолком мелькнуло бледное пятно. И ещё раз свирепо прыгнуло, сбежало, вновь полезло вверх. Остановилось. Вдруг усмешкой сорвалось и рывком сделало крюк, разбилось о чей-то нос!.. Нет, кажется, это другое. Из-за потолка, рассмеявшись, высунулось ещё одно, третье, пятое, а затем много, много остальных — по всему вагону рассыпались вдогонку солнечные жуки, и так быстры они были, свободны, так ушасты! Проход превратился в золотой калейдоскоп, и кто-то с усердием его крутил да потряхивал. Два или три стакана, зачинщики игры, голые сидели в руках. Руки, кажется, были девочки — на год-два выше него самого. Она смотрела влево и шла медленно, будто вовсе стояла.
В волосах у девочки висела заколка, на ногах сидели башмачки. Башмачки были с малиновыми кнопками и светлыми блестками по ободкам. Постоянно стучало окно, и все почему-то глядели на её новые башмачки. Заколка была колкая, зелёная, бабушкина. Башмачки жали в носках. И потолок был белый. А окно, как бы не пыжилось, не клокотало, не успевало писать столбы: воздушными линиями оно выписывало пушистых, как волосы одуванчиков, овец, лошадей — хвосты их неспешно волновались и вьющиеся косы лились на жилистые шеи, — за ними макушки холмов и пони цвета бабушкиных яблок: они, милые пони, гнались за волнами полей, потом тонули в вольной полыни и снова появлялись в лоне тёплой, солнечной земли. Однако столбы улетали, невластные кисти. Мелькнули затем обломки просёлочных дорог и разбросанные всюду деревянные дома, и поезд — прелестный друг — стал медлить, медлить, медлить.
***
Дёрнувшись, поезд стал на месте и вместе с ним два туловища в шестом купе: женщина в годах и девушка. Первая заваривала бергамот со сливками — дух чая клубился балетными пируэтами, и большая рука, обжигаясь, совершала над ним ритуальные подёргивания верёвочкой. Внутри дряхло, с всевозможными отговорками работал вентилятор, и потому необходим был мастер, однако найти его никак не получалось, хотя время еще не воскресное. В сумке лежала жирная копчёная курица. Попутчица — девушка лет двадцати — была в опрятном, красивом, но в старящем платке. На её погасшем личике явно недоставало утреннего туалета, платье с острыми плечиками чуть стыдило… черный с переливом еще в прошлом году признали провалом того претенциозного француза, жадного на внимание жены брата. В соседнем купе перешёптывались или тихо чистили яйцо. Впрочем, сейчас с большой охотой заболевают хандрой.
— Милочка, ты кушать не желаешь? — женщина хлопнула занавеской.
— Благодарю, воздержусь. Какая следующая, не знаете?
— Что-что? Не расслышала, ей Богу.
— Я не голодна, спасибо.
— Однако! На диете сидишь, небось? Хо-хо, знаю я вас, сначала талию себе сделаете — с линейкой не подойти, — а потом по врачам прыгаете. Знаю я вас. В модели, небось, глядишь? Вот у нас моды вообще не было! Колготки на дом, ей Богу, ей Богу…
На двери волновалось зеркало. Женщина долго еще говорила с лихорадочным жаром то про колготки, то про комфорт, то про розовую вуалетку, то про Францию, а когда вздыхала, принимались быстро листать глазами и морщиниться. В годах её крылось нечто таинственно живое, хотя пышность отдавала душком хризантем, и это обстоятельство зачем-то делало поезд точно со спичечный коробок размером: вот он, лилипут, куда-то спешит, везёт за собой эту больнично-белую комнату с низким потолком; на перекрёстке верно растеряется и исчезнет совсем… Женщина погладила колено мазью и ушла, наверное, курить. Вокзал едва просачивался сквозь покатые изгибы вздёрнутой занавески. Девушка тронула ногой свой чемодан, задвинутый в глубину сидения. В глубине было опустение, в области нагрудного кармана, или ручки, или колёсика. Запахло чистым бельем.
— Ой! Это что такое! Это что такое! Разобьётесь же! Не бегать, не бегать! Понятно всем? — слышалось из прохода.
Крик, и топот, и хохот бурлили мучительно долго, суетливо кончаясь глухим барабанным эхом. Девушка вскрыла чемодан. Посадочный на месте, документ с ним. Менорки — без каблуков, чуть помялись. Шляпа… Нужно постирать по приезде; липкое пятно; какое безобразие, Боже мой. Перышки сжались и жалко скрутились… Раньше они наивно свисали с светлокудревой макушки, а ветер всё время неуклюже поддевал старомодные поля, и так эта шляпка хлопала своими крыльями, будто хотела сбежать, улететь и спрятаться, что пришлось забыть её в чёрной подарочной коробке, которую мать на прощание обняла пухлым красным бантом… Вот и крем для рук, маленькая аптечка, закрученный кабель зарядника, рубиновые духи. Письмо. Платье с отлетевшей пуговицей.
***
Через весь толкучий вагон мальчик принёс своё, уже тающее от сорокоградусной жары «давай играть». Девочка поглядела на него, потом на стаканы, снова налево.
— Смотри! Смотри! — в окне между столбов извивался, крутился змей; на синей шкуре его танцевало солнце, а небо криво рисовало облака, — Ретька, ретька! — отлепила она нос от стекла.
— Да! Да! Змейка!
Девочка вновь посмотрела на него, на стаканы, затем потупилась и зашагала тяжелее прежнего; она охала, по-медвежьи перебирая пятки, и с каждым охом глаз её с прищуром метался — то на него, то вниз. Поставив, наконец, стаканы, полные звоном чайных ложечек, девочка повернулась и с ответным «давай» забрала подстаканник.
— Во что будем играть?
— Не знаю, может, в салки? Ты читала капитана Гранта?
— Нет, принцессы не бегают.
С этим словом она взяла серебряную корону и посадила себе на голову… Но последний жук, не успевший влезть в стакан, выскочил вдруг на эту корону и вспыхнул так, что рубины в основании её заблистали, алмазы на полированных пиках защипали глаза, а в сердцевине воссиял большой гранёный изумруд; он сиял, переливаясь цветом широколицых листьев, которые живут лишь в болотистой чаще. Всякая чаща полна врагов, но эта — особенно: все с багровым оскалом на лицах. В глуши жгучей этой путник отважный знает две лишь тропинки — туда и обратно. Однако лес отворяет почтенно иные пути перед теми, кто чист душой и горяч сердцем, двигая стены дубов. И во мгновение перед ним, перед рыцарем храбрым, раздвигает ворота прекрасная дева. Владения её чудятся замком из камня — белым, пурпурным, с маковыми сушками в середине. Но куда! Постой! С рыком ужасным принцессу волокут на первый, второй и багажный этаж башни. То чудище страшное, злорадства чьи страшные разрываются хохотом высоко над главой. Он мучит принцессу, из окошка взмахивает она белоснежной рукой!
Долго ли, пыли в замке покоем улеглись, и чихнуть поспело сильное желание, но, злая шутка, принцессам должно знати этикет и к платью пышному носить корсет. А поутру вставать, детей и мужа забавлять, потом обеды, ужины и танцы… Чтобы затем томиться в замке, ждать ненаглядного того, а между делом бояться зверя одного? Право, ведь как плохо жить принцессой.
Башня круто высилась, да неустойчива была. Под тяжесть лат подъём повержен, и через бездну остается шаг. Однако рыцарь, покорно воле свыше повинуясь, выплыл из дворца стремглав. Вдогонку за принцессой, за фрегатом! И ветры обуздав, что лёгкие щипают преизрядно, и реи правя, с ними шток, железная посудина шла узким коридором рифов, чесав блестящие бока об океана гладь. Переваливаясь налево и направо, корабль резал щель морскую, рассекая перламутровые воды равномерным валом. По курсу пираты… На абордаж! Стой! Не удержишь, ха-ха! Бизань и кливер на грот-мачте! Все паруса наверх, Дункан сможет! Стой, стой! Скалы по курсу… Разворачивай! Сбросить якорь!.. Голубые скалы ближе, ближе, вот-вот уже вдребезги нос… Но грох кораблекрушений взвыл мерой лишь с ушиб: скалы, мягкие скалы, обернулись чудищем морским. Оно едва отошло и повернуло, размахивая взъерошенной гривой, красную голову свою с дымящимися ноздрями.
— Ну что, разбились?! Пора обедать! Съем!
Пенистая мгла, нахлынув, захлебнула, закружила жилистые лопухи, разбитые форштевни кораблей. Мальчик и девочка — они бежали далеко не оборачиваясь, оставив за спинами громкие руки, запах мази, уплывающие вдаль поля, пока не достигли ночи, звёздной и чистой. Когда они порознь в едином дыхании заснули, лица их освещала Луна, и долго потом Она оставалась на небе, будто не желала признавать неизбежное, упрямилась, прощалась.
***
Женщина, повернувшись боком и вцепившись в ручку, вышла из уставшего вагона, ещё сопящего глубокой отдышкой. То было верным решением — нельзя сидеть в стальной коробке с ленивыми рабочими в этакую жару, когда в тени сырой площадки весьма недурственно. Кажется, здесь давеча был дождь или вокзал помыл дорожки, хотя с такими покрошенными бордюрами и нелепо голубым — облезлым местами до серо-зеленого — смывать нужно было всё, включая рядком идущую фанерную архитектуру, в которой странные люди ели странные пирожки. И кругом жадно курили. Но с другой стороны, минуту назад не было ни табачного дыма, ни поезда, ни похолодевшего солнца и жизнь здесь угасала в каком-то беспредметном тумане, или вовсе её не было. Что же до этого было? Где-то в глубине, в области груди, мигом родилась, повиснув на полпути, еще не пойманная, но осязаемая мысль. Почесавшись, она убежала, будто была не из этого мира, оставив сухость под язычком. Поезд плюется от недовольства, подгоняет.
— Так, умывайтесь оба отсюда! Нет, погляди, ты погляди, встали! — женщина, повернувшись боком и вцепившись в ручку, нырнула в узкий проход.
Эта кишка человеческих судеб, этот коридор, под закат место очень романтичное — романтичное, несмотря на старых трутней у окна, что и толк лишь знают, как забивать чужие трубы, а потом чинить, чинить… Положим, убрать их? Вид здесь может открыться очень даже привлекательный для встречи возлюбленных, например, или для первого знакомства.
Скорее всего, комната уже была пройдена, потому пришлось растолкать плотные кучи тел, и щуриться, и искать значок. Лампы жили высоко под потолком, тусклый их свет не добирался до пола. Ручка была найдена на ощупь, и женщина открыла дверь в купе.
— Ох, милочка, что же с вами! Нет, пожалуйста, нет, будьте потише, стенки… они тонкие, вас могут услышать. Будет вам горем упиваться, еще наживёте несчастий. Потише, потише, пожалуйста. Это совсем ни к чему, не стоит изливаться на ночь глядя! Что у вас, пустяки! Ну же, поднимайтесь. Сейчас я вам принесу успокоительное, подождите. Это ничего! Хо-хо, пройдет и уйдет! Вставайте, вставайте с колен, не по-людски же так! Держите, вот, утритесь. Сделаю вам холодный компресс — верное средство! Ждите, сейчас! — взяв красное полотенце — своё, ибо бельё поезда может быть плохо постиранным и скорее таковым и является, хотя в прошлый раз оказалось синим, — женщина повернулась в проход и хлопнула дверью. Сентиментальность взаправду частая болезнь в их возрасте. Может, забыла что-то, или собачка у неё померла. Или духи разбила. Из-за такой чепухи залить купе… По приходе разобраться бы с курицей. Завтра испортиться.
Женщина шла по переполненному коридору, и чёрные тени поглощали её силуэт. Перебивая друг друга, стучали колёса, сотрясая остывшую голую землю. Давно она обезлюдела, давно последняя травинка загнулась под монолитными рельсами. И сейчас под знаменем Солнца, в разгар небывалой жары топчут её мёртвое тело вагоны, вагоны, вагоны. И никто её не слышит.
