Судьба — поистине самая жестокая и несправедливая концепция, которая когда-либо существовала на этом свете. Случится так, что она оставит благородного в сточной канаве, израненного, с гноящимися ранами, а подонка возвысит на небеса, даруя своё благословение. Это поистине жестоко и несправедливо, однако самое обидное, что мы ничего не в силах с этим поделать.
Такие мысли обуревали нашего юного героя, когда он, сидя на краю моста, размышлял о своей нелёгкой жизни. На вид ему было около шестнадцати лет. Одет он был небрежно, словно его одежда ранее принадлежала кому-то более рослому и высокому, так что его большие рукава, сплошь и поперёк исшитые заплатками, сейчас свободно болтались на ветру.
Он смотрел вниз, на ревущие потоки воды, и думал: что будет, если он спрыгнет? Его наверняка окутает с головой ледяная вода, проникнет в лёгкие, обжигая холодом изнутри, перекрывая доступ кислороду, а затем даруя ему наконец-то желанный покой.
Его матушка сейчас наверняка сидела на стуле возле окна и опять штопала на продажу. В последнее время она стала слаба зрением, однако всё продолжала это занятие, потому что ничего другого она попросту не умела. Её взяли в жёны, когда ей было пятнадцать, а всё потому, что надругавшийся над ней мясник стал отцом её ребёнка, а потому полагалось обязательно жениться.
Наш герой никогда не признавал этого мерзкого человека отцом. Их связывала только кровь, не более. Всем сердцем он ненавидел этого подонка. Все в деревне знали их историю, однако никто не заступился за них, да и кто бы стал?
Он крепче сжал зубы, чувствуя, как его тело дрожит — то ли от внутренней обиды, то ли от ветра, пронизывающего тонкую ткань штанов и рубахи.
Единственной его отдушиной в этом безрадостном мире была музыка. Неприметно проскальзывая на воскресную службу, он слушал переливистую мелодию церковного хора и мелодию грозного органа. Его завораживала эта поистине божественная красота, да так, что он ненароком даже пару раз попадался на глаза противному священнику, который почему-то вечно гнал его взашей из церкви.
Он давно похоронил свои мечты стать музыкантом. Ему пришлось, так как он прекрасно понимал: никто ему такой вольности не даст. Человек, являющийся его отцом, ещё давно приметил его как наследника своей никчёмной лавчонки, от которой было больше вреда, чем пользы. Всё заработанное он тут же спускал на выпивку или женщин. Именно потому, как только его родители показывались в свете вдвоём, воздух вокруг них моментально полнился шепотками. Он видел, как относятся к его матери в этом месте, как относятся к нему.
Осознавая всё это, он понимал, что теряет ту тоненькую нить надежды, что проносил с собой сквозь года. Единственное, ради чего он жил. Однако спустя такое количество лет было бы верхом глупости не осознать, что от его мечты не осталось ничего. От этого становилось невероятно больно.
И сейчас, сидя на самом краю моста, он смотрел на закатное солнце впереди, думая, что так же, видимо, закончится его коротенькая жизнь. Так же, как солнце заходит на западе, он уйдёт вместе с ним, растворившись в водных потоках. Он надеялся, что когда он спрыгнет, мощный поток унесёт его куда подальше от глаз его матушки. Ему думалось, что видеть разбухшее от воды тело она не должна. Может быть, его посчитают пропавшим без вести, а может, найдут и похоронят. В любом случае, теперь это больше не его забота.
И сейчас, собираясь сделать рывок вперёд, он уже приготовился к тому, как его тело больно ударится о поверхность воды, однако вдруг почувствовал, что кто-то держит его за плечо. Он попробовал вырваться, однако хватка оставалась такой же крепкой, если не усиливалась.
Наконец обернувшись, он увидел перед собой лицо, до боли ему знакомое. Перед ним стоял высокий статный мужчина, одетый в рясу. Его лицо, хоть и безмерно красивое, омрачали сдвинутые к переносице брови и поджатые губы. То был тот самый священник, что каждый раз, видя его в церкви, гнал его, словно шелудивого пса.
— Ты что удумал, дурак? — он крепко сжал его плечо, не давая свалиться в бурлящую реку.
Он не нашёлся с ответом. Лишь глупо открывал и закрывал рот, как рыба на суше.
— Неужто забыл, что уныние — один из семи самых страшных грехов? — проговорил он, потянув на себя. Парнишку перекинуло через ограду моста, и он повалился на вымощенную щебнем дорогу.
— Я-я… — он сидел, низко опустив голову и не решаясь смотреть на своего спасителя.
— Ты?.. — продолжил за него мужчина, присаживаясь на корточки перед ним. Он взглянул в его тёмные глаза, и в этот момент некая искра проскочила между ними.
Священник перестал хмуриться, и его лицо расслабилось. Парнишку вдруг посетила мысль о том, что вот-вот он увидит его улыбку, однако тот просто перестал так сильно выказывать своё недовольство им — вот и всё.
— Кажется ты не ел последние пару дней, — наконец нарушил он затянувшееся между ними молчание. — Пойдём, я дам тебе немного еды. — он опять ухватил его за руку, однако в этот раз его рука аккуратно поддержала юношу за плечо, без толики жестокости.
Тот до сих пор оставался безмолвным. Он попросту позволил себя увести, не в силах сопротивляться. По его плану он должен был быть мёртв уже как пять минут назад, однако сейчас он жив и дышит, к тому же его спасителем оказался противный святоша.
— Почему? — наконец произнёс он, всё ещё чувствуя, как чужая рука легко обнимает его за плечи. — Зачем вы меня вытащили?
— Ты ещё спрашиваешь? — ответил мужчина, не смотря в его сторону. — Я знал твою матушку с самого детства, я знаю, какой удар её бы постиг. Ох, если бы она узнала, что случилось…
— Так если вы такой заботливый, что же вы вечно в стороне? — он перебил его, вырвался из объятий, отойдя на пару шагов назад. — Почему вы позволили ей вот так жить? Почему не предотвращаете все эти пересуды? Вы же прекрасно знаете, о чём все судачат у нас за спиной! — он был разъярён; обида и ненависть, много лет копившиеся внутри, вдруг проломили все заслоны и наконец вырвались наружу. — Почему вечно прогоняете меня? Почему?.. — больше он не мог говорить.
Он почувствовал, как по обеим его щекам стекают слёзы. Быстро утерев их, он попытался что-нибудь ещё сказать, однако образовавшийся ком в горле делал его голос жалким, так что он предпочёл снова замолчать. Он лишь рыдал, захлёстываемый своей бессильной злобой на свою судьбу.
Вдруг он почувствовал, как его обвили две руки, заключив в крепкие объятия. Над ухом послышалось тихое «прости», что поразило его в самое сердце. Он-то думал, что этот святоша опять будет причитать или накричит на него в ответ, а вот объятий он никак не мог ожидать.
Ему ничего не оставалось, кроме как уткнуться в его плечо и тихо рыдать.
— Я понимаю, мои извинения сейчас — ничто. Однако, — его голос, обычно надменный, вдруг сделался тихим и глубоким, — Знай: я очень сильно сожалею.
Слёзы всё ещё застилали глаза юноши. Он никогда бы не подумал, что сможет найти утешение, открывшись, казалось бы, самому противному человеку. Его дыхание сбилось, а веки опухли от рыданий. Ему казалось, не будет конца печали.
А этот человек всё стоял рядом и не думал уходить. Он лишь ласково гладил его по волосам, успокаивая и позволяя опереться на себя, даже не глядя на бесконечно тянущуюся вереницу страданий.
Прошло некоторое время, прежде чем юноша успокоился. Слёзы его высохли, оставив две солёные дорожки на щеках. Он был опустошён. Вся ненависть и боль, копившиеся в нём, вдруг нашли выход. Он и не думал, что именно эти чувства наполняли его в большей степени.
Наконец отстранившись, мужчина посмотрел на него. Когда их взгляды встретились, парень увидел бесконечное море сожалений и боли в чужих глазах. Казалось, он видел в юноше себя…
— Пойдём за мной, поужинаешь нормально хотя бы, — он положил руку ему на плечо и подтолкнул, предлагая пойти с ним.
— Вы… — сухо проговорил юноша. — Вы спасли меня. Почему? — повторил свой вопрос юноша. Он видел, как мужчина перед ним вмиг нахмурился и опустил голову.
— Знаешь, мы с твоей матерью были довольно близки, она мне как старшая сестра, — усмехнулся мужчина. — И мне так же больно видеть, как она страдает. Я не могу позволить оборваться той ниточке, которая всё ещё держит её на этом свете. — Он поднял голову и взглянул в глаза юноши.
— Тогда почему вы не пытались помочь? — вновь заговорил он, отвернувшись и глядя куда-то вдаль.
— Я пытался. — Он вдруг подошёл ближе и указал на свой глаз. Светлый, крошечный, едва заметный рубец виднелся в уголке. Юноше пришлось прищуриться и подойти ближе, чтобы разглядеть его.
— Вот что случилось в последний раз, когда я пытался её защитить, — продолжил мужчина, опустив руку. — От меня больше пользы живым, чем мёртвым, так что больше я не выступаю так открыто. Однако мне всё же удаётся кое-где вам помогать.
— У вас бы лучше получалось это делать, если бы вы позволили мне посещать церковь, — обиженно произнёс парень, заставив мужчину чуть усмехнуться.
— Пойми, если бы твой отец увидел тебя рядом со мной, — ответил он, похлопав младшего по плечу, — Он бы убил меня.
Юноша поджал губы, размышляя, насколько это правда.
— То есть сейчас умереть вы не боитесь? — он развернулся и сделал несколько шагов в сторону лавки, однако вдруг остановился, вспомнив, как его сегодня вышвырнули из дома и ему некуда податься.
— Твоему отцу сейчас явно не до тебя, — ответил мужчина, подойдя ближе. — Скорее всего, он сейчас в борделе до утра.
— И то верно, — промямлил младший, раздумывая, что делать дальше. Он не знал, сможет ли снова решиться на тот поступок. Дома его никто не ждёт, так что, наверное, он пока поспит где-нибудь на лавочке, а там уж разберётся, куда идти.
Пока он размышлял об этом, мужчина вдруг заговорил вновь:
— Ты устал и голоден, пойдём со мной. — он протянул руку и положил её на плечо парню.
Дав молчаливое согласие, юноша последовал за ним.
Они продолжили идти в тишине. Слышались только привычные крики птиц, шуршание опавших листьев да журчание той речушки.
Никто из них не посмел заговорить. Священник шёл рядом, а наш герой с трудом перебирал ногами, еле-еле волочась. Однако никто его не торопил. Они шли и шли, пока в конце улицы не показался куполок церкви.
Зайдя внутрь, мужчина зажёг свечу и пригласил юношу пройти с ним в его келью, однако заметил, что тот не двигается с места.
Он сейчас смотрел на огромный и величественный орган, который возвышался до самого потолка. Медные трубы переливались в последних лучах уходящего за горизонт солнца, а белоснежные, потёртые временем клавиши словно жемчужины сверкали в полутьме храма.
Вдруг по щекам юноши вновь заструились слёзы. Сглотнув ком в горле, он подошёл ближе и коснулся пальцами клавиш, словно прикасался к самой дорогой вещи в своей жизни.
Он смотрел на этот великолепный инструмент и беззвучно плакал. Казалось, он сам не осознавал, что плачет, пока не дотронулся до влажных щёк, а затем отдёрнул руку.
— Этот орган старше нас всех вместе взятых, — проговорил священник, подойдя ближе.
Юноша не ответил. Лишь продолжил стоять и смотреть на него, словно то было что-то родное, что он потерял навсегда.
— Знаете, у меня с детства была мечта, — вдруг заговорил он. — Я всегда восхищался музыкой. Каждый раз, когда я слышал песнопение из церкви, я словно забывал о всех горестях этого мира. Жаль, конечно, что мне никогда не удастся посвятить этому жизнь.
— Значит, за этим ты бегал сюда постоянно? — после недолгого молчания сказал мужчина.
Опять воцарилось молчание. Юноша всё смотрел, как при тусклом свете свечи переливаются клавиши и трубы инструмента. Вдруг на его плечо знакомо опустилась чужая рука, развернув его. В его глазах отражался танец пламени, делая его взгляд пугающе прекрасным.
— Знаешь, меня тоже не сразу приняли в священники, — мужчина похлопал его по плечу. — Не обязательно с самого детства начинать заниматься, главное — начать здесь.
— Что вы хотите этим сказать? — непонятливо спросил юноша, утерев слёзы рукавом.
— Я хочу сказать, что можешь сюда приходить, когда знаешь, что отца не будет, — он указал на орган. — Научишься всему под моим руководством, если хочешь, конечно.
— Вы так жестоки, — злобно усмехнулся юноша, отворачиваясь. На его губах расцвела безумная улыбка. — Зачем даёте мне надежду, даже зная, что уже всё предрешено? — в его глазах, казалось, разразился пожар. Он прерывисто дышал, стараясь сдерживать буйство внутри, отчаяние, которое снова захлёстывало огромной волной.
— Эй, постой, — спокойно проговорил мужчина. — Кто это сказал, что всё предрешено? Твой отец, матушка? Только ты сам решаешь, как прожить эту жизнь и чем заниматься. Всё в этом мире непостоянно, единственное, что у тебя будет до конца, — это ты сам. Так что тебе следует понять одну вещь: будешь ли ты сожалеть о прожитой жизни или нет, зависит в первую очередь от тебя.
Произнеся эту короткую тираду, мужчина поджал губы и, вздохнув, продолжил:
— Если собираешься всю жизнь потакать желаниям других, так тому и быть. — он развернулся. — Я же даю тебе шанс изменить всё, так почему бы им не воспользоваться?
Внутри юноши словно вновь зажглась искра надежды. Тоненький луч озарил его сердце. — Спасибо, — тихо проговорил он, чувствуя, как дыхание сбивается.
Давно похороненная мечта воскресла, и теперь ему как никогда ранее хотелось жить.
