17 Апреля 2024 года (6 Дней до прошения)
Сегодня 1 Апреля 2024 года. Меня зовут Джоэль Ханеген, я заключённый тюрьмы Джексон. Мир знает меня как «Co-ed killer» — убийцу студенток. Ненавижу это прозвище, но я заслужил его как несмываемое клеймо.
Сейчас мне семьдесят семь лет. Моя жизнь закатывается за горизонт, и, оглядываясь назад, я вижу лишь выжженный коридор, усеянный пеплом невинных. В детстве я считался одаренным ребенком: учеба давалась легко, а огромный рост и богатырское телосложение сулили успех в спорте. Казалось, моя судьба предрешена в лучшем смысле. Но случился «тот самый» день… Он прошел как в тумане, но я помню каждую секунду. Стоило мне раз оступиться — и я больше никогда не смогу считать себя человеком.
Чтобы рассказать об этом злополучном дне, мне нужно собраться с мыслями. Одна мысль о содеянном причиняет невыносимую боль. Начну с самого начала. Я родился на окраине Детройта. Мама, Милдред Ханеген, была любящей и заботливой, благодаря ей отец не срывался после смен. Отец, Франклин Ханеген, неутомимо трудился на заводе «General Motors», мы ни в чем не нуждались. Стремясь соответствовать идеалам семьи, я уходил в учебу и спорт, ежедневно слыша от учителей лишь похвалу. Казалось, эта идиллия будет длиться вечно.
18 Апреля 2024 года (5 Дней до прошения)
Так когда же всё пошло не так?
Это было смутное время пятидесятых-шестидесятых годов. Крупные автомобильные корпорации словно сошли с ума: начался стремительный вывод заводов из Детройта. Это казалось немыслимым — все равно как если бы в Техасе внезапно перестали качать нефть. Вслед за исходом производств пришла автоматизация. Люди стали винтиками, их требовалось меньше. Рабочие массово теряли места.
Эта беда не обошла стороной и отца. В конце 1955 года компания перенесла предприятие, а вскоре отцу сухо сообщили, что в его услугах больше не нуждаются. Его заменили, словно заржавевшую деталь, и всё рухнуло. Ссоры родителей превратились в ежевечерний ритуал. В школе я стал витать в облаках, делать всё спустя рукава. Насмешки одноклассников звучали всё чаще. Люди сбросили маски и обрушили на меня ненависть. Надежды не оставалось.
Вскоре родители развелись, дом продали, и мы с матерью перебрались в дешевый квартал. Отец уехал в Калифорнию, связь с ним прервалась. О нем напоминали лишь проклятия матери, когда она тихо рыдала на кухне каждый вечер. Мама металась между работами, а обо мне практически забыла.
Мне исполнилось шестнадцать. Я вытянулся почти до двух метров и стал пугающе похож на отца. Матери это категорически не нравилось. Вскоре саркастичные упреки превратились в рутину, она цеплялась к любой мелочи, упиваясь властью. Алкогольные скандалы и унижения стали нормой. Прежняя Милдред Ханеген испарилась, уступив место Милдред Сторнберг — она снова вышла замуж. Ее новый супруг, мистер Сторнберг, оказался деспотом, и за каждое слово «мать» получала жестокие уроки покорности. Меня это даже устраивало как справедливое возмездие, но рикошетом било по мне: разозленная, она срывалась на мне с удвоенным словесным ядом. Жить так стало невыносимо. Сжигаемый обидой, я решил бежать к отцу. Мне казалось, узы между нами окажутся крепче. Как же я ошибался.
19 Апреля 2024 года (4 Дня до прошения)
Утром 20 марта 1959 года я украл у матери немного денег и уехал на автобусе в Калифорнию, в Норт-Форк. Отыскав дом отца, я узнал, что он обзавелся новой семьей. Его женой стала блондинка Мия Шлоссер, у них подрастала дочь.
Отец впустил меня, но прожил я там недолго. Мия сразу меня невзлюбила, видя во мне чужака. Отец не собирался рисковать браком, и меньше чем через неделю мы поехали к его родителям под предлогом праздников. С бабушкой и дедушкой мы знакомились впервые и с первого взгляда возненавидели друг друга. Дни состояли из ругани. Праздники кончились, и наутро отец уехал один, бросив меня в тысяче миль от цивилизации. В их доме я окончательно потерял ориентиры: копался в огороде, собачился со стариками и медленно сходил с ума.
Но моему терпению пришел конец. Это и был тот самый день. Дед уехал за продуктами, мы с бабкой остались одни и снова что-то не поделили. Она назвала меня жалким, выплюнула, что меня никто не любит, и пожелала худшего. Эти слова пробили брешь в моем сознании. Я молча вышел в сарай и проторчал там час, расхаживая вокруг дедовского ружья. Разум заволокла отравляющая пелена вопросов: «Где проходит черта между добром и злом? Если самые близкие люди растаптывали мою душу, разве я не вправе вершить свой собственный суд? Тварь ли я дрожащая, обреченная вечно сносить плевки, или всё же имею право — право отнять жизнь, чтобы доказать, что моя собственная чего-то стоит?»
Схватив ружье, я бросился к дому. Бабушка стояла в дверях с неподдельным ужасом на лице. Ослепленный бунтом, я вскинул ствол и нажал на курок. Громкий хлопок заложил уши. Ружье выпало из пальцев. Моя душа раскололась надвое. Одна половина ликовала: «Свершилось! Месть за каждое поганое слово! Я доказал, что я не пустое место!» Но другая часть билась в истерике: «Господи, как это возможно?! Неужели я действительно способен на убийство?»
Из бреда меня выдернул скрип двери — вернулся дед. Осознав, что пути назад нет, я схватил ружье и выбежал в прихожую. Раздался второй выстрел. От удара дед вывалился спиной на улицу, на его лице застыл испуг, а глаза медленно превратились в неподвижные стекляшки. В этот миг я так и не понял: восстановил я справедливость или просто стал монстром?
20 Апреля 2024 года (3 дня до прошения)
В ту ночь я спал отвратительно, вздрагивая от каждого шороха за окном и цепенея от животного страха. Наконец, разум заволокло туманом. Но по-настоящему важно другое: то, что я увидел в своем кошмаре.
Я стоял в глухом, затянутом туманом лесу. Вдалеке послышался тяжелый топот и детский смех. Болезненное любопытство взяло верх, я пошел на шум. В конце пути меня ждал неописуемый ужас: огромный темный силуэт нависал над телом маленького ребенка. Собрав волю, я бросился вперед. Столкновение — и я падаю на живот. Мужской силуэт растворился, а я остался лежать над мальчиком. Ребенок в бреду повторял: «Ты… Это был ты…»
Вдруг он мертвой хваткой вцепился в мои руки и приблизил свое лицо. От его дыхания веяло могильным холодом. Он произнес: «Это. Был. Ты…» И тут я всё понял. Лицо мальчика было точной копией моего: те же волосы, тонкий нос, пухлые щеки… и глаза — мои по цвету, но мертвые, стеклянные. Мальчик свел мои руки перед моим же лицом — они были по локоть в крови. Пахло порохом и мертвечиной. Мой двойник повторил грубее: «Это. Ты!»
Первобытный ужас вышвырнул меня из сна. За окном лил дождь, а на первом этаже надрывался телефон. Я снял трубку — это был отец. Он спрашивал, где бабушка с дедушкой, интересовался делами. Я молчал. А он продолжал сбивчивый монолог, бормоча, что ему жаль, что всё так вышло, что не может забрать меня… По моей щеке скатилась слеза. Я молча положил трубку.
Пытаясь собраться с мыслями, я набрал номер матери. В трубке раздался ее надменный голос: «Кто это?» Я не стал тянуть, назвал адрес и в двух словах вывалил правду. Повисла тяжелая тишина, прерываемая ее сбитым дыханием. Наконец она отрезала: «Я всё решу. Будь на месте».
Меньше чем через час к дому с воем сирен слетелись полиция и скорая. Офицеры зашли внутри, мне грубо заломили руки, защелкнули наручники. Суда не было. Меня допросили, а затем врачи вынесли вердикт: психически нездоров. Меня упекли в лечебницу.
В клинике ко мне относились как к скоту. Внутри всё кипело от ярости, но внешне я оставался послушным, тихим пациентом, строго соблюдающим расписание. Моя покорность принесла плоды: вскоре я начал получать привилегии. Спустя четыре года идеального поведения мне доверили проверять бланки психологических тестов других пациентов. Понимая, что скоро этот экзамен предстоит и мне, я методично заучивал правильные ответы, которые хотели видеть врачи. На следующий год, когда мне исполнилось девятнадцать, я проходил один тест за другим, ежедневно тренируясь в уме. Мой план сработал: в мае 1963 года я блестяще сдал последнюю проверку. Меня признали вменяемым и передали под опеку матери.
21 Апреля 2024 года (2 дня до прошения)
Спустя месяц я обустроился в доме матери. Мы по-прежнему презирали друг друга, поэтому я возвращался лишь в глухой ночи. Мне хотелось верить, что жизнь налаживается, но кошмар прошлого не отпускал. После тех двух выстрелов во мне что-то навсегда сломалось. Чистый мальчик, который хотел нести добро, сгинул. На его место пришло кровожадное нечто, ведомое ненасытным аппетитом. Первобытная страсть взяла верх, а я беспрекословно ей повиновался.
В моих поступках не было мести. Я просто видел, как жесток мир и как он благоволит к бесчеловечным людям. Мне не было дела до униженных, я лишь хотел разрешить мучительный вопрос: «Если существуют границы дозволенного, то кому суждено преступить через них? Обычным ли людям, ведомым обидой, или тем, кто берет на себя смелость вершить высший суд?»
Я пошел учиться на права, устроился на работу и меньше чем через год накопил на новенький Ford Galaxie 500. А дальше началась трагедия — почти десять лет беспросветной духовной тьмы.
В качестве жертв я выбирал безобидных студенток, голосовавших на обочинах дорог вдали от колледжей. Я просчитывал каждый шаг с параноидальной точностью, чтобы не попадаться шерифам. Во время поездок я заговаривал с пассажирками. Они были добры, но я чувствовал наигранную фальшь. Порой в их чистых голосах мне чудилось что-то светлое, но звериная жажда крови неизменно оказывалась сильнее. Мы с моей жестокостью стали единым целым.
За десять лет я лишил жизни многих и помню каждый предсмертный крик. Самое страшное, что в те моменты я чувствовал извращенное удовольствие, наивно думая, что искалеченное детство полностью меня оправдывает. Но на следующий день, приходя в бар, где собирались патрульные, я садился в темный угол и слушал их разговоры. Они называли меня монстром, порождением ада. Их слова были настолько точны, что я ощущал удушающее отвращение к самому себе. Я пулей вылетал из распивной, бежал домой, забивался в угол и горько плакал от осознания собственной беспомощности перед этой жестокостью. Я мечтал вырваться из круга, но был слишком обозлен, чтобы просто сдаться. Пока не произошла судьбоносная встреча.
22 Апреля 2024 года (1 День до прошения)
Это было 23 апреля 1973 года. Я колесил по лесной трассе в поисках жертвы, но дороги пустели: шериф поднял на уши весь штат. Я уже подумывал повернуть назад, как вдруг в темноте разглядел силуэт женщины в странном темном платье, глухо закрывающем тело до самых щиколоток. Я ударил по тормозам, она села в салон, и мы двинулись в путь.
Это была самая долгая и странная поездка в моей жизни. Женщина представилась Нэнси Макконахи, но наотрез отказалась говорить, куда ее везти. Вместо этого она сама начала расспрашивать меня. В ее голосе звучала такая обезоруживающая искренность, что я рассказал ей всё: про угасающий Детройт, крах семьи, слезы матери, предательство отца, годы в психушке. Разумеется, я скрыл свое кровавое ремесло, сочинив ложь, будто работаю администратором в боулинге и влачу тихое существование.
Машина приближалась к заброшенной окраине штата, где я планировал закончить дело. Когда Ford остановился в глухой темноте, мой лживый рассказ иссяк. Я встретился с ней взглядом в зеркале заднего вида — она смотрела на меня огромными зелеными глазами. Моя рука уже нащупывала тяжелую рукоять охотничьего ножа.
И тут она задала вопрос, пронзивший мою черную душу насквозь: «Что вы чувствуете после всего этого?»
Пальцы ослабли, выпустив нож. После долгого молчания я заговорил снова, но теперь это была правда. Леденящим душу шепотом я рассказал ей обо всем, что происходило на самом деле, захлебываясь словами от накопленной годами боли. Я выворачивал перед ней душу, говоря, что мной двигала ничтожная обида на мир, который ударил меня первым, не оставив выбора!
Когда я замолчал, пытаясь сдержать слезы, на мое плечо легла ее прохладная ладонь. Только теперь я заметил на ее груди простой деревянный крест. Нэнси посмотрела на меня без капли страха, со слезами на глазах, и начала ведать свою судьбу:
«Я родилась в беспросветной нищете. Мой отец безбожно пил и погнал меня на улицу продавать собственное тело ради грязных денег. Потом я встретила человека, который полюбил меня вопреки всему. Мы поженились, молили о ребенке, но один за другим у меня случились тяжелые выкидыши. Муж не выдержал горя, замкнулся, стал пить и насмерть разбился в аварии. Я осталась одна на этом пепелище. Но я не обозлилась на мир. Оплакала мужа, простила отца и нашла прибежище, посвятив себя Богу. Нам всем выпадают страдания, но самое важное — уметь прощать. Никогда не давайте волю своим обидам, Джоэль. Обида — это яд, который вы пьете сами, надеясь, что умрет кто-то другой. Простите этот мир, простите тех, кто вас ранил, и найдите в себе силы прекратить терзать жестокостью свою душу».
Я слушал ее, и из моих глаз градом катились слезы. Эта женщина прошла через ад, но нашла в себе силы простить. На фоне ее страдания моя «обида» показалась мне эгоистичной и бесконечно жалкой. Вскоре я остался в машине один — она тихо вышла на развилке. Я так и не смог поднять нож. Из моей души словно выкачали удушливую чернь.
Через час я уже стоял в дверях полицейского участка. Я сдался. Офицеры не верили своим ушам, когда я монотонно, в деталях, выдавал им адреса и имена. А затем был суд. Вспышки фотокамер, разъяренная толпа, кричащая: «Смерть чудовищу!», и закономерный приговор — более десятка пожизненных сроков без права на досрочное освобождение в течение первых двадцати пяти лет.
23 Апреля 2024 года (День прошения)
Тюрьма стала моим чистилищем. Меня заперли в строгом одиночном блоке. Сутками напролет я учил молитвы и читал Библию. Раз в неделю ко мне приходил тюремный капеллан — святой отец. Наши встречи стали единственным окном в мир. Раз за разом я выворачивал перед ним израненную душу. Старик-священник обладал ангельским терпением, часами слушая мои сбивчивые монологи.
На свое сорокалетие я горделиво признался ему, что мечтаю когда-нибудь стать миссионером и нести слово Божье. Отец грустно улыбнулся, положил руку на мою голову и тихо сказал: «Джоэль, твое рвение похвально. Но помни: чтобы нести свет другим, нужно сначала до капли выжечь тьму в самом себе. Твои руки всё еще пахнут порохом, сын мой. Твой главный миссионерский труд — здесь, в этой камере. Искупи себя перед собственной совестью, тогда тебя простит и Бог». В ту ночь я тихо и горько рыдал, поняв, сколько работы над собой предстоит проделать.
Время шло. Наконец мне сообщили, что мое первое прошение об УДО одобрено к рассмотрению. Слушание назначили на 23 апреля 1999 года. Я лелеял глупую надежду, что мои слезы и молитвы искупили море пролитой крови. В день комиссии я надел чистую робу, тщательно побрился. Но судейская коллегия даже не посмотрела на меня — я оставался для них кровавым призраком из семидесятых. Мое прошение отклонили через пять минут. Визг судейского молотка прозвучал как смертный приговор.
Этот отказ раздавил меня. Я впал в глубокую депрессию, на дне души вновь заворочалась старая ядовитая обида: «За что? Ведь я изменился! Почему они не видят?!» Следующие слушания — через семь, пять и шесть лет — превратились в череду пыток. Каждый раз одна картина: вспышка надежды и безжалостный удар — «Отказать». Каждый отказ старил меня на десять лет.
В перерывах между этими кругами ада меня перевели в общий блок и доверили работу в тюремной библиотеке, где я помогал подслеповатой Мелоди таскать тяжелые связки книг. В этих пыльных стенах я находил утешение, веря, что этот путь смирения ведет к свету. Мне казалось, жизнь обрела свой покаянный ритм. Но впереди меня не ждало ничего, кроме пустоты.
24 Апреля (2555 дней до прошения)
Вчера состоялось очередное слушание, и я снова получил отказ. Душа буквально разрывается от этого пожизненного тупика. На этот раз я сам умолял начальника тюрьмы перевести меня в одиночный изолятор. Я смертельно боюсь, что удушающее внутреннее горе высвободит того кровавого монстра, что всё еще дремлет на самом дне моего подсознания.
Сейчас мне семьдесят семь лет. Мое тело дряхлеет, а сегодня утром пришла весть, окончательно выбившая почву из-под ног: святой отец скончался. Человек, который держал меня за руку над пропастью более тридцати лет, ушел. Но на нашей последней встрече он сказал слова, которые я выжег в памяти: «Джоэль, я больше не вижу в тебе того ужасного зверя. Твоя душа чиста перед Господом. Обещай мне: если ты снова получишь отказ, ты не бросишь свой крест. Будь верен человеку в себе до самого последнего вздоха». Он попрощался со мной навсегда.
Мое следующее слушание запланировано через семь лет, но я подписал бумагу об отказе от него навсегда. После ухода святого отца ко мне пришло чистое понимание. Я никогда не заслужу прощения человеческого. И люди за судейскими столами абсолютно правы. Закон создан, чтобы защищать живых от таких, как я. Он не умеет взвешивать слезы раскаяния — он считает тела. Человеческий суд бессилен перед истинным искуплением, потому что оно — категория божественная. Истинное прощение я смогу обрести только там, за чертой, перед Высшим Судией.
Теперь мне осталось лишь спокойно доживать свои дни в этой заслуженной несвободе. Я останусь верен данному отцу слову — не отступлю и буду нести свой трагический крест до конца.
А моя история… пусть она послужит предостерегающим уроком для каждого. Никогда не давайте волю своим обидам, не позволяйте им ослепить вас. Разовый бунт против несправедливости бытия длится мгновение, но расплатой за него станет вся оставшаяся жизнь, проведенная в бесплодных попытках обрести покой и вымолить прощение у безмолвного неба.
