Проносились немецкие эскадрильи и зажигалки бомбить город. Виднелись поднимающиеся столбы дыма, пожары длились долго, люди не успевали их потушить. Можно было лишь гадать, где и что горело. Под вечер вторая бомбежка, а между ними с гулом летели снаряды дальнобойной артиллерии. Ленинград страдал, его обстреливали, уничтожали.
Пустынная улица города, истощенная толпа, эвакуация детей. Все вокруг резко замирает. Недалеко грохочет взрыв. Лица неизвестных прохожих так грязны, что трудно понять, кто перед тобой. Тела подростков дистрофичны и скорчены, в многослойной одежде отличить их от старичков почти невозможно. Они укутаны в одеяла, шубы, платки, но страшный мороз все равно дотягивается до них.
На военной машине, на которой должны вывезти детей, стоит только что настроенное радио. Новостная сводка заканчивается плохим известием, путь для доставки продовольствия перерезан полностью, порция хлеба вновь уменьшается. Карточки становятся самой дорогой вещью семьи. Их потеря означает гибель.
Почти все ученые считают, что человек работает как печка. Пока в нее закидываешь достаточное количество дров, она горит, но стоит положить мало древесины или вообще забыть про нее, огонь быстро гаснет. Также и организм, есть необходимые калории – есть энергия и силы, только станет недоедать, погибнет. Исходя из такого предрассудка, человек лежит – лежит, экономит силы, но ведь в конце концов умирает даже быстрее, чем более подвижный. Много прохожих, облокачиваясь на стену, больше не могут встать. Ноги полностью отказываются выполнять даже малейший шаг. В такие моменты помогает подняться только другой человек. Этот незнакомец, протягивающий руку, такой же ослабленный и дистрофичный, — тот, чье имя так и не удается узнать.
Сверкающий снег слепил давно не выходившего на свет ребенка. Юрка просидел почти всю зиму в затемненных комнатах квартиры, изредка выходя в временно открывавшуюся школу. Это был рыжеволосый парень лет десяти, в его зеленых глазах поблескивала надежда, не угасшая до февраля 1942 года. Мать мальчика – очень энергичная и веселая женщина. Каждый день, каждое утро, каждый вечер она находилась в движении. Старалась поддерживать чистоту в комнатах, помогать стареньким соседям с выкупом продуктов, ходила на работу и на прогулки по городу с любимым сыном.
Уже третья эвакуация отменяется, и Юра, взяв карточки, идет выкупать хлеб. Как обычно в булочной в соседнем доме стоит огромная очередь, оживлено обсуждающая еду, изменение порции. Из самой пекарни доносятся крики: “Вы не докладываете! Взвешивайте снова!“. Тогда уже замученная подобными спросами девушка, имеющая точно такие же граммы, забирает жалкую корку у кричащего и складывает на весы. Ошибки нет.
Зажигалка ударила недалеко от пекарни. Старуха, жившая неподалеку, осколком получила ранение. Юру откинуло в стену. Оголодавший прохожий окоченевшими руками ощупал карманы ребенка и забрал детские карточки. Мать мальчика питалась на работе в столовой. Иногда рабочим выдавали котлету из отрубей. Первое время любящая женщина складывала такую редкую еду в коробочку и уносила домой. Но с каждым разом недоедание накапливалось, все больше и больше, оно прятало другие мысли, эмоции: “Я хочу есть. Я хочу есть. Где найти еду, где, где? Что готовить на завтрак, обед, ужин? Из чего делать этот самый завтрак, обед и ужин? Я хочу есть”. Скоро та гордая мать стала вылизывать за собой тарелку и стол, ища крошки, остатки от порции. Свои граммы она проглатывала сразу, не успевая даже понять, что минуту назад лежало в миске. Голод раскрывал потайные черты человека. Все то, что годами люди прятали в себе, всплывало на свет.
Очнулся школьник под ночь, когда солнце давно зашло, но луны еще не было видно. Голова ужасно раскалывалась, тело ныло. Боль разливалась по ногам и рукам. Взгляд плыл, а кончики пальцев посинели. Кое – как открыв карман Юра понял, что карточек в куртке уже не было. Безмолвный ужас и ощущение полной беспомощности завладели ребенком. Он пытался искать талоны в снегу, около булочной, потратил несколько часов, но все равно побрел домой ни с чем, уже чувствуя, что его ждет взбучка от матери.
Юра оказался около своего подъезда, он не понимал, насколько быстро дошел и как вообще дошел. Ноги казались ватными, а предстояло еще подняться на свой этаж. Стены ужасно давили, стекла затемнены тканями в грязных пятнах, комья пыли лежали на полу около плесени. Рядом с кроватью, вернее остатками от ее деревянной основы, валялся брошенный топор. В комнате холодно. Самодельную буржуйку не топили больше недели. С потолка когда-то капала гнилая вода, чьи высохшие черные следы остались на обоях. Чем глубже мальчик проходил в комнату матери, чем дальше погружался в воспоминания о этом месте раньше, тем меньше замечал усиление тухлого запаха, выветрить который было почти невозможно. На диване раскинулось дистрофичное тело в нескольких слоях одеял и одежды. Вонь ударила в нос, но Юрка не обратил внимание, привык. Губы дрожали то ли от холода, то ли от ужаса. Ему суждено рассказать страшную новость. Растолкав мать и напоив ее водой, ребенок начал объясняться.
“Ах ты гадина, подлец! Я ж тебе ни куска не дам! Ни крошечки! Пошел отсюда, прочь!“, — эти крики доносились еще долго до уставших соседей, но никто не обратил внимания. Только начало месяца, порция уменьшена, школа и многие предприятия закрыты. У каждого свои проблемы…
На солнце сидел мальчик, страшный, отечный скелетик. Он так жалок и, наверное, нелеп. В его голове повторялись одни и те же фразы матушки, но тот все равно про себя говорил: “Я маму не осуждаю, она права, поступает правильно. Это я виноват. Я потерял свою карточку. Я виноват.”
Но ведь Юрка не ушел. Он остался у нее. Помогал убирать квартиру и выкупал матери хлеб, не взяв ни одного грамма, ни одного довесочка. Выходил за нее на смену. Совсем скоро он умер. На питание матери Юра даже не смотрел, ведь виноват был сам.
Через несколько лет вновь встретилась мне эта женщина. Она была уже здоровой, расцветающей в солнечном свете. Потолстела, сменила всю одежду, купила новую квартиру. Но, несмотря на это, думала о сыне. “Что же я натворила! Я больше не могу! Все мои мысли о нем!” И она не простила себя. Не смогла отпустить потерю.
