Принято заявок
2558

X Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Батаев Ян Антонович
Возраст: 20 лет
Дата рождения: 15.10.2003
Место учебы: ГБОУ Школа № 1533 "ЛИТ"
Страна: Россия
Регион: Москва
Район: Академический
Город: г. Москва
Художественные переводы
Категория от 14 до 17 лет
Паучиха.

Паучиха, Конрад Айкен.

Как только он с мрачным видом утонул в глубоком коричневом кожаном кресле у камина, размышляя, зачем вообще сюда вернулся, она влетела в комнату, как всегда, с любопытством приподнимаясь на носочках. Она улыбалась удовлетворенно, почти хищно; серебряный шарф чарующе шел ее бледному, будто с картин Боттичелли лицу.

— Как мило с твоей стороны было прийти! – сказала она.

— Как мило с твоей стороны было пригласить меня, Гертруда!

Мило с моей стороны? Ничего подобного. Просто прихоть.

— Ну!

— Ну.

Она села, намеренно закинула ногу на ногу, позволила шарфу наполовину сползти с рук. Любопытство, именно оно сквозило в ее взгляде – взгляде хищницы: изучающем и тревожащем. Она напомнила ему волка, переодетого бабушкой, как в «Красной шапочке». Всегда улыбалась ему в своей странной, алчной манере, обнажая безупречные острые зубы и невозможно ярко, жадно блестящие глаза. Верно, так она показывала, что заинтересована, глубоко заинтересована в нем. Да и почему бы ей, вдове его лучшего друга, не вести себя так?

— Ну, — повторила она, — видел Мэри на днях?

Улыбнулась. На сей раз тягуче, лишь немного сдержанно; улыбнулась, как миролюбивый палач на допросе. Увидев, что внезапное нападение (впрочем, дружелюбное и тщательно спланированное) смутило его, она добавила, с явной неискренностью, неискренностью наигранной:

— Не то, чтобы я хотела лезть в твои дела!

— О, ни в коей мере… Мы виделись вчера вечером.

— Где? У нее?

— Ну и плутовка ты! Да, после обеда. Мы поели в «Ралее» и потанцевали. Господь милосердный, как же я ненавижу фокстрот!.. Потом мы вернулись к ней, послушали фонограф. У нее нашлась пара новых пластинок Бетховена… Очаровательная вещь.

Правда?

Она слегка опустила веки, превратившись в василиска, и посмотрела на него. Встретив ее взгляд, он испытал тепло наслаждения. Каким облегчением было тонуть в неге близости, отдаваться пытливому, но столь обнадеживающему вторжению. Он знал, что все только начинается, что она зайдет гораздо дальше и ничего не пощадит. Она была настроена докопаться до самой сути, вытянуть все подробности. Этого-то он и жаждал, этого же сладостно боялся.  

— И я полагаю, — она продолжила, — она упоминала наш ланч? Уж тебе-то она все рассказывает.

— Да не все, нет. Но о нем обмолвилась… Довольно сдержанно, кстати. Ты ведь ничем ее не задела, так?

Они помолчали. Древесный сок взорвался и затих с мягким шипением, погребенный под пеплом. Они долго смотрели друг на друга глазами бесконечно, непоколебимо товарищескими. Она улыбнулась снова, улыбнулась спокойно, провела широким ярким шарфом по плечам, медленно и роскошно. Она была чертовски привлекательна, но сам черт позавидовал бы ловкости, с которой она тушила свою красоту. Или, может, мы к ней несправедливы? Ведь она была честна, о, ужасающе честна, столь грубо откровенна, и так остро заинтересована в его благополучии.

— Если и задела, то не нарочно, — прошептала она, опустив глаза, — Или нарочно?.. Может, я этого хотела, Гарри.

— Я думаю, вероятно так… Но почему?

— Почему? Не представляю. Женщинам это свойственно, знаешь ли.

— Она тебе не нравится.

Медля с ответом, она откинула голова на скрещенные на затылке руки.  

— Она нравится мне, — протянула, добавив нотку задумчивости, — но так трудно понять кто она, Гарри. Вот бы она не была так сдержана со мной. Ни черта мне не говорит. Видит бог, я долго пыталась с ней сойтись. Пыталась ведь? Но всегда чувствовала, что она меня не подпускает, а только играет во что-то. Я ни разу не чувствовала, что она со мной искренна. Ни разу.

Он вынул сигарету и, помяв в пальцах, закурил.

— Понимаю, — сказал он, — И что, говоришь, могло ее ранить?

— Что бы это могло быть… Ох, ну не знаю. Думаю, ее задели слова о смехе. Я сказала, что ее смех такой наигранный. И что не разыгрывай она невинную юную недотрогу, ей было бы проще. Ты ведь знаешь, это неестественно, Гарри. А она решила, что я коварно обвиняю ее в притворстве.

— Так и было.

— Ну, разве? Может быть.

— Конечно, так и было… Черт возьми, Гертруда, зачем тебе это? Ты же знаешь, она ужасно близко все принимает к сердцу. Не представляю, как тебе в голову пришло, что подобное поможет вам подружиться.

Он понял, что хмурится, глядя на нее. Она болтала скрещенными ногами. Смотрела на него так честно, о, очень честно, а большие зеленые глаза распахнулись от искренности… И все-таки, как всегда, он не мог отделаться от мысли, что где-то глубоко в ней, как в табакерке с секретом, спрятан чертик. Она была к нему добра, заботилась в первую очередь о его выгоде; и в то же время…

— Просто секундное негодование, вот и все… Черт, Гарри! Меня бесит, что она и с тобой играется. Ты слишком мил, слишком бесхитростен чтобы заметить.

И все — с улыбкой, змеиной улыбкой Венеры, улыбкой вроде и робкой, и тоскливой, и вместе с тем полной жестокости.

— Обо мне не волнуйся.

— Но я волнуюсь! С чего не волноваться? Господь милосердный, если не я, то кто? Уж точно не Мэй.

Она даже поднялась, дабы придать весу столь колкому замечанию. Характерным для нее размашистым, чересчур длинным для ее ног шагом подобралась к камину и достала из шкатулки — серебро, филигранная работа – сигарету. Поднесши ко рту, тут же передумала и швырнула ее в огонь.

— Черт, — сказала она, — Зачем мне сигарета? Я-то курить не хочу.

Она стояла, поставив туфлю на каминную решетку и смотрела в пламя. Она странно влияла на него: вызывала целый сонм запутанных чувств. Временами он был уверен, что ненавидит ее. Она была неутомима, как животное в клетке. Грациозная безжалостная кошка. Она ведь, сущая правда, хотела его защитить от этой Манипуляторши Мэй. Но притом терпеливо мечтала сожрать его. Мэй-манипуляторша! Бог мой! Вдумайтесь, как можно назвать бедняжку Мэй, бедную умницу Мэй, Манипуляторшей. Немыслимо! В памяти Мэй была такой, как вчера. Она была ангелом, сущим ангелом. Как она смотрела снизу вверх на него, из самой глубины души, пока ее проникновенное, мягкое лицо склонялось под серьезностью его взгляда! Нет, никогда в жизни он не встречал кого-то, кто бы любил столь просто и всеобъемлюще, без малейшего arriere pensée. Она была открытой всему миру, как ребенок. И столь же беспомощной. Дарила свое сердце невинно, как дети дарят цветы. Гертруда умеет и будет безжалостно ее истязать. Ставить ее в тупик, рвать на кусочки с гламурной жестокостью, с которой искушенные измываются над простыми смертными. Но несмотря ни на что, его притягивала к ней незаметная пылкость лютой волчихи, наполнявшая каждое ее движение. Он наблюдал и поражался. Дай он ей хоть шанс, не сожрала бы она его с потрохами, духовно и физически? Или, может быть, он ошибался, и то была всего-навсего маска, ничего не значащий стиль?

— Нет, ума не приложу, — сказал он, вздыхая. Тепло и успокоение растеклось по его телу, будто ему впрыснули волшебный яд. – Она совсем не такая, какой ты ее представляешь. Если ты, конечно, правда думаешь, что она… Она безобидна, как… Как подснежник. Пусть она эгоцентрична, но ее любовь ко мне совершенно искренняя. Я уверен.

— Мой дорогой Гарри! Ты совсем не разбираешься в женщинах.

— Разве?

— Подснежник! Подумать только – подснежник!

Она мягко засмеялась, и ее смех долго звучал издевательским намеком, пока она смотрела на него сверху вниз, стоя у каминной полки. Она наслаждалась, и ее искреннее наслаждение очаровало его. Как она налетела на этот несчастный, глубоко несчастный подснежник! Она была убийственна, и он не мог отделаться от мысли, что она совершила убийство совершенно утонченное, столь же подсознательное и прекрасное как стихи.

— Подснежник! – весело повторила она, — Но, конечно, я понимаю, что ты имеешь в виду. Ты – милашка, Гарри. Но твоя чудесная нежность заслуживает большего. Она, я знаю, привлекает своим поверхностным простодушием и манерами. Но ведь и твоя наивность должна знать меру. Ты же не думаешь, что они настоящие? Да?

— И да, и нет. Конечно, то, что зовется манерами, всегда в некоторой степени наиграно. Но если ты говоришь, что она со мной неискренна – то нет. Она полностью честна. Боже, Гертруда, неужели мне снова придется тебе объяснять, что она в меня влюблена, ужасно влюблена, как и я в нее? Знаешь ли, никто не может притвориться влюбленным. К тому же, с какой стати ей так поступать, при условии, что она бы могла?

— Проще простого. Ей нужны твои деньги. Нужен твой престиж. Твой статус. Все именно так. Она бы что угодно отдала, лишь бы выйти за тебя, хоть по любви, хоть без нее.

Как остро она произнесла «порвала», и как блестели ее распахнутые глаза! Ее бы, право, в зоопарк. Она напомнила ему леопарда, которого он однажды видел, когда ездил с двумя племянницами в Бронкс. Он сидел там, в клетке, неподвижный, могучий, и его окрас источал силу, но через мгновение, не переменив позу, он издал неописуемо далекий неземной вой, тоскливый и короткий. Его узкие глаза печально смотрели на Элисона. Святые угодники, от воя бурлила кровь. Скупая, отрывистая и кроткая мольба была полна чарующей, поднебесной мощи и глубины. Не была ли Гертрудина ворожба того же сорта?  Чары окутывали все, что она делала. Она не была красива, если точнее, она была слишком уж напористой, резкой, острой для красавицы. Несмотря на ее грациозность и несомненно ведьмино обаяние лица, вечный напряг придавал ей лихорадочный блеск заточенного ножа. Временами ему казалось, что когда-нибудь она сойдет с ума и будет сурово, жестко сверлить каждого безумным взглядом. Ликантропия? Наверняка никто не удивится, если она завоет на Луну. Животная дикость ее духа была частью, если не основой ее сверхъестественного дара восхищать. Все будто в гипнозе наблюдали за ее чудными превращениями. Если она входила в комнату, то взгляды устремлялись на нее. Если выходила, то у всех пропадало желание быть в этой комнате.

— Вот бы я мог заставить тебя видеть ее в истинном свете, — пробормотал он, вытянув ноги к огню.

— Вперед!.. Попробуй.

— Но к чему? Что бы не взбрело тебе в голову, ты, похоже, не собираешься замечать настоящую Мэй.

— Ни в коей мере. Я бы хотела тебе верить. Больше всего на свете.  

— Женщины никогда, никогда, никогда не будут справедливы к представительницам их пола, привлекающим мужчин с той же естественностью, что и Мэй. Конечно, она привлекает мужчин, и, конечно, она об этом знает. Что ей делать? Цветку не защититься от птиц, рвущих его в клочья. В ней нет ни хитрости, ни фальши. Она от природы ласкова, беззлобна и безобидна, как шестилетний ребенок. Легко заметить, если приглядеться, что ее из раза в раз жестоко ранили, а все из-за привычки жить с душой нараспашку.  Ведь она по сто раз на дню жертвует душу из одной лишь щедрости просто потому, что может любить, а награда ей — мир, полный грязи и скверны. Всегда так. Подделке всякий путь открыт, а на искренность все плевали.

— Как ты со мной обходителен!

— Разве нет?

— Я сильно не доверяю этим Мадоннам. Гарри, ну правда, все слишком просто.

— А тебе не под силу.

— И слава богу. Я предпочитаю честность.

Они замолчали, и в образовавшейся тишине черные мраморные часы пробили с каминной полки полчаса. Лицо Гертруды стало мягким и загадочным. Она отстраненно опустила взгляд на ножку в серой туфельке, и повернула ее так, чтобы алмазная пряжка блестела в отсветах огня. Что она думала? Что чувствовала? Какие восковые фигурки она плавила в жарком пламени воображения? Он ждал ее следующего хода  с предвкушением столь же приятным, сколь и слепым. Никто не знал, что Гертруда сделает дальше, но всегда было отчетливое предчувствие, что она возникнет с ножом в зубах и белоснежной жемчужиной в руке.

— Мне кажется, что она опустится даже до шантажа. Или обвинит в нарушении обещания. Надеюсь, ты ей не пишешь компрометирующих писем.

Черт подери!

— Но ты продолжай рисовать очаровательный, миленький Грезовский портрет. А я приложу все усилия, чтобы поверить тебе на слово.

— Моя дорогая Гертруда, если бы ты только видела, как она искала первоцветы под мертвыми листьями в лесу…

Безнадежно что-либо говорить, когда слова встречает такая губительная улыбка. Ему хотелось закрыть глаза. Безнадежно, как пытаться уснуть под софитом. Неужто нет пристанища для бедной Мэй? Она ведь само очарование! Никогда больше не ожидал Гарри встретить душу столь же простую, веселую, дышащую невинностью. Тот миг, когда он нашел цветы в хвое, и она побежала, по-настоящему побежала к нему, теперь навеки живет в его памяти, как и неподдельный экстаз восторга, появившийся на ее юном лице, пока она смотрела на цветы, наклонившись и положив руку ему на плечо.

Гертруда повалилась в кресло, бессильная перед волной смеха – он даже немного застыдился своих восторженных воспоминаний.

— Ха-ха-ха-ха, — просмеялась она.

— Ну!

— Вот ведь мимоза стыдливая! Гарри, я извиняюсь, но это безумно смешно. Сколько тебе лет?

Он швырнул сигарету в огонь и ухмыльнулся.

— Я знал, что это бесполезно, — дружелюбно проворчал он, — Ты ее не поймешь, сколько бы я не объяснял, так что и пытаться не стоить.

— Ну, кое-что я понимаю. Ты в нее влюбился. Иначе, не можешь же ты быть таким дураком? Но именно влюбившись нельзя терять рассудка. В противном случае остается полагаться на рассудок друзей. Не женись на ней, Гарри.  

— Ну, я не знаю.

Нет! Это будет ужасно!

— Да ну? Откуда ты знаешь?

— Ты, я полагаю, считаешь, что жизнь без нее будет невыносима.

— Агония, о которой я и думать боюсь. А уж если кто-то другой!..

— Я знаю это чувство. Сама влюблялась.

— Да, это довольно неприятно.

— Конечно. Каждый раз. Но это еще ничего не значит. Совсем ничего. Такая агония по большей части игра воображения… Ты правда думаешь, что женишься на ней?

— Ну, я ей пока не предлагал, но вполне возможно, что предложу.

Странно, он почувствовал, причем довольно отчетливо, что сказал вызывающе, будто чтобы посмотреть на ее реакцию, вынудить действовать. Наблюдая за камином, он лениво улыбнулся сам себе.

Она вскочила снова, как током ударенная. Шарф соскользнул на пол.

— Давай-ка выпьем! – сказала она, — Не хочешь немного шерри? Там, в столовой. Ты знаешь, где.

— Хорошая мысль.

Он остановился, чтобы поднять шарф, и случайно коснулся ее шелковой лодыжки. Она не шевельнулась. Забавно, ему показалось, что она дрожала. От холода? От возбуждения? Он лениво думал об этом, пока шел через библиотеку за графином, и, возвращаясь с подносом, был все еще приятно сбит с толку. Он начал напевать Опус 115.

— Знаешь, поздний Бетховен восхитителен, просто восхитителен, — Он поставил поднос и вынул затычку из графина, — Абсолютная безупречность. Для безупречного и бесконечного наслаждения…

— Безупречность!.. Да у тебя одна безупречность на уме!.. Спасибо, Гарри.

— Вот смотрю я на тебя… Были времена.

— Были.

Поигрывая бокалами, они сделали по глотку и улыбнулись.

— Не мог бы ты, Гарри, — его поразил вынужденный, несвойственный Гертруде тон. Будто бы она сама себя к чему-то подталкивала, — сделать мне одолжение?

— Что угодно.

— Если бы я знала способ спасти тебя, Гарри, какой угодно способ, я бы спасла. Что бы мне ни пришлось сделать. И если ты почувствуешь, что вот-вот сделаешь ей предложение, или если что-то пойдет не так, в смысле, если она тебя подведет, или окажется не такой, как ты думал, женись на мне. Сделай предложение мне, а не ей… Поехали на Бермуды вместе. Вот что я хотела сказать.

Она немного подмяла под себя ногу и улыбалась лучезарно, но напряженно.

— Боже, Гертруда, как ты меня ошарашила!

— Да? Знаешь, я всегда была в странном роде в тебя влюблена.

— Ну, раз уж ты это сказала, и у меня было похожее с тобой.

— Не тогда ли, в Портсмуте, два года назад?

— Как ты узнала?

— Думаешь, женщины такое не чувствуют? Я не только знала это, но еще и знала, что ты знал, что я знаю.

— Ну, будь я проклят!

Он вздохнул, глупо улыбнулся и на мгновение ощутил, что боится встретиться с ней взглядом. Он вспомнил поездку на «Паккарде» Томми и то, как явно она прислонялась к нему плечом. Как в Доме Палфри, где они смотрели гравюры, она все звала его к какой-нибудь картине, особенно удаленной от большинства посетителей, и когда он подходил, стояла так близко. Соблазн был сильным, захватывающим, но Гарри поспешно бежал на следующий же день.

— Ты меня тревожишь, — вяло прибавил он, — Да и в век угасающей откровенности я не вижу причин отрицать, что идея пугающе хороша. Но это несправедливо по отношению к Мэй.

— О боже, снова она! Мэй прекрасно может позаботиться о себе, так что не беспокойся. Я думаю о том, что справедливо по отношению к тебе.

— Подумать только, сущий ангел!

— Нет. Совсем. Скорее эгоистка. Я не верю, что можно чего-то добиться непониманием и заблуждениями, так что давай будем полностью честны. Для Мэй это нечестно, но мне кажется, что только эта измена поможет от нее сбежать. Я не говорю, что ты обязательно сбежишь, но ты можешь попробовать. И ради своего же блага должен… И, вдобавок, осчастливишь меня.

— Если бы затея не вредила Мэй, счастлив был бы и я. Но, позволь сказать, что с Мэй все иначе. Я влюблен в нее особенно – так, что я даже и слова найти не могу. Пусть будет мимоза стыдливая, если хочешь.

— О, черт, ты и твоя стыдливая мимоза!

Она взвилась, зло сбросила шарф на кресло и пролетела через комнату к столу. Поставила рядом с латунным канделябром (выполненным в форме грифона) бокал, покрутила немного и, снова взяв, повернулась к камину. Он выглядывал из-за спинки кресла. Она стояла, откинув голову и держа бокал перед собой. Смотрела на него странно, будто путем удаленного химического анализа выясняла, какой катализатор попробовать следующим. Мелодраму? Нежность? Убеждение? Отчужденность? Она медлила. На мгновение ему показалось, что она вот-вот подойдет, присядет на ручку его кресла и даже обовьет шею рукой. И он не был уверен, что будет уж очень против. Может быть, даже, это начало конца? Эта мысль ужаснула и обрадовала его. Возможно, на это он и надеялся? Забыть Мэй, в таких обстоятельствах, будет очень легко. Она уже будто отдалялась от него. Гертруда поцелует его, и то будет паучий поцелуй, он погрузит его в забытье. Она оплетет его паутиной забвения, обездвижит своей наркотической ядовитой любовью. А Мэй – что будет для него Мэй тогда? Ничто. Самый глухой и далекий из едва помнившихся шепотов. Вздох, пузырек, лопнувший в другой вселенной. Предав, он от нее освободится. Боже мой, как ужасно!.. Вдруг все стало ослепительно настоящим.

Она, будто нащупывая путь, медленно подбиралась к нему длинными, чуть неровными шагами, как кошка, пускающая когти в ковер. Голова немного наклонена набок, а глаза сужены, будто сомневаются в чувстве. Приблизившись к креслу, она запустила пальцы ему в волосы, нежно потянула и, быстро выпустив, подошла к камину. Он улыбнулся ей, но она не ответила тем же.

— Может, включить радио? – легко сказала она, — Послушаем джаз.

— Если хочешь… Хотя, нет. Все слишком интересно.

— Интересно! Хо-хо!

— Ну, вообще-то да, Гертруда.

— Да, черт возьми, я согласна.

— Ладно тебе, все не так уж плохо.

— Но что еще сказать? Все кончено.

— Разве?

— Это, мой дорогой Гарри, тебе решать. Но ты ведь сказал нет, не так ли? Ты ужасно доходчиво донес свою мысль.

Он почувствовал себя неловко, будто она нечестно использовала его слова против него же. И, тем не менее, не мог понять как именно. Он выпрямился в кресле, положа руки на колени, хмурясь и улыбаясь.

— Если б только тебе могла нравиться Мэй, — пробормотал он, — Если б ты видела в ней то, что я вижу – потрясающую красоту души! Тогда, я уверен…

— Принеси еще шерри, Гарри, мне холодно. И дай шарф.

— Боже, да ты дрожишь!

— Да, я дрожу. И мои старые зубы стучат. И мое сердце стучит быстро и неровно. Что-то еще?

Она горько и холодно улыбнулась ему, когда он поднимал шарф с кресла. Но улыбка стала вызывающей, когда он коснулся шарфом ее плеч. Она стала сияющей. Красивой. Он позволил рукам отдохнуть на ее плечах и вгляделся в нее, испытывая жалость, нежность и что-то еще.

 — Шерри! – усмехнулась она.

— Хорошо, я принесу.

— Так неси.

Он склонился к ней и быстро поцеловал, затем еще раз – она не сопротивлялась и не отстранялась. Он отвернулся, опустив руки.

— А теперь давай потанцуем! – воскликнула она, когда он наполнил ее стакан из графина, — Я бы потанцевала…

— Еще бы, — сказал он.

Она осушила стакан и повернулась спиной к каминной полке. Движение было простым, неосознанным, в нем не было ничего театрального, и эта естественность была будто душераздирающей. Мгновенно он подвинулся к ней, дотронулся ладонью до руки чуть выше локтя. Она затрепетала при его касании, но не отвернулась. И почувствовав ее дрожь, он сам ощутил озноб грядущего ненастья. Он был готов отдаться ей, сдаться. А Мэй, наклонившаяся к землянике в лесу, стала далекой, унесенной в бесконечность, в забытье. Мэй потерялась. Мэй умерла. Будто струна лопнула в его сердце, больно и странно. Белый лепесток падал в бездну – на мгновение это было всем.  

На миг! Он медлил, смотря вниз на бронзово-золотые переливы волос Гертруды, на белую упругую шею, все еще столь юную. Ему почудилось, что волосы, шея, они ждут. Ждут, когда он коснется. Когда он предаст. И они готовы наградить. Забвением. Но будет ли забвение безупречным? Забудется ли Мэй насовсем? Возможно ли вообще забыть Мэй? Боже мой, как ужасно! Он закрыл глаза пред хаосом и ужасом будущего, перед его и Мэй духовной гибелью. Предательство и агония… А затем он почувствовал, что улыбается, играясь упавшим на прекрасную шею завитком волос.  

SPIDER, SPIDER by Conrad Aiken

Just as he allowed himself to sink gloomily into the deep brown leather chair by the fireplace, reflecting, “Here I am again, confound it—why do I come here?”—she came swishing into the room, rising, as she always did, curiously high on her toes. She was smiling delightedly, almost voraciously; the silver scarf suited enchantingly her pale Botticelli face.

“How nice of you to come, Harry!” she said.

“How nice of you to ask me, Gertrude!”

“Nice of me?… Not a bit of it. Self-indulgent.”

“Well—!”

“Well.”

She sat down, crossing her knees self-consciously; self-consciously she allowed the scarf to slip halfway down her arms. It was curious, the way she had of looking at him: as if she would like to eat him—curious and disturbing. She reminded him of the wolf grandmother in “Little Red Riding Hood.” She was always smiling at him in this odd, greedy manner—showing her sharp, faultless teeth, her eyes incredibly and hungrily bright. It was her way—wasn’t it?—of letting him know that she took an interest, a deep interest, in him. And why on earth shouldn’t she, as the widow of his best friend?

“Well,” she again repeated, “and have you seen May lately?” She gave him this time a slower smile, a smile just a little restrained; a smile, as it were, of friendly inquisition. As he hesitated, in the face of this abrupt attack (an attack which was familiar between them, and which she had expected and desired), she added, with obvious insincerity, an insincerity which was candidly conscious: “Not that I want to pry into your personal affairs!”

“Oh, not in the least.… I saw her last night.”

“Where? At her apartment?”

“How sly you are!… Yes, after dinner. We dined at the Raleigh, and had a dance or two. Good Lord, how I hate these fox-trots!… Then went back and played the phonograph. She had some new Beethoven.… Lovely stuff.”

“Was it?”

She lowered her lids at him—it was her basilisk expression. As he met it, tentatively smiling, he experienced a glow of pleasure. What a relief it was to sink comfortably into this intimacy! to submit to this searching, and yet somehow so reassuring, invasion! He knew this was only the beginning, and that she would go on. She would spare nothing. She was determined to get at the bottom of things. She would drag out every detail. And this was precisely what he wanted her to do—it was precisely for this that he felt a delighted apprehension.

“And I suppose,” she continued, “she told you about our lunch together? For of course she tells you everything.”

“Not everything, no. But she did mention it.… As a matter of fact, she was rather guarded about it. You didn’t hurt her feelings in some way—did you?”

There was a pause. The fire gave a muffled sap-explosion, a soft explosion muffled in ashes; and they looked at each other for rather a long time with eyes fixedly and unwaveringly friendly. She smiled again, she smiled still, and began drawing the sheer bright scarf to and fro across her shoulders, slowly and luxuriatingly. She was devilish attractive; but decidedly less attractive than devilish. Or was this to do her an injustice? For she was honest—oh, yes, she was appallingly honest; always so brutally outspoken, and so keenly interested in his welfare.

“If I did, I didn’t mean to,” she murmured, letting her eyes drop. “Or did I mean to?… Perhaps I did, Harry.”

“I thought perhaps you did.… Why did you want to?”

“Why?… I don’t know. Women do these things, you know.”

“You don’t like her.”

Hesitating, she threw back her fair head against her clasped hands.

“I like her,” she said slowly, and with an air of deliberation, “but I find it so hard to make out who she is, Harry. I wish she weren’t so reserved with me. She never tells me anything. Not a blessed thing. Heaven knows I’ve tried hard enough to make a friend of her—haven’t I?—but I always feel that she’s keeping me at a distance, playing a sort of game with me. I never feel that she’s natural with me. Never.”

He took out a cigarette, smoothed it between his fingers, and lit it.

“I see,” he said. “And what was it you said that could have hurt her?”

“What was it?… Oh, I don’t know, I suppose it was what I said about her way of laughing. I said I thought it was too controlled—that if she weren’t just playing the part of a polite and innocent young lady she would let herself go. You know it’s not natural, Harry. And she seemed to think that was my insidious way of accusing her of hypocrisy.”

“Which it was.”

“Well—was it?… Perhaps it was.”

“Of course it was.… Confound it, Gertrude—what did you want to do that for? You know she’s horribly sensitive. And I don’t see how you think that kind of thing will make her like you!”

He felt himself frowning as he looked at her. She was swinging her crossed knee. She was looking back at him honestly—oh, so very honestly—her long green eyes so wide open with candor—and yet, as he always did, he couldn’t help feeling that she was very deep. She was kind to him, she was forever thinking of his interests, first and foremost; and yet, just the same—

“It was just a moment of exasperation, that was all.… Hang it, Harry! It infuriates me to think that she’s playing that sort of game with you. You’re too nice, and too guileless, to have that sort of thing done to you.”

Smiling—smiling—smiling. That serpentine Botticelli smile, which had something timid in it, and something wistful, but also something intensely cruel.

“Don’t you worry about me.”

“But I do worry about you! Why shouldn’t I worry about you?… Good Lord! If I didn’t, who would?… I’m perfectly sure May doesn’t.”

She emphasized this bitter remark by getting up; moving, with that funny long stride of hers (which was somehow so much too long for her length of leg), to the fireplace. She took a cigarette from the filigree silver box on the mantelpiece and lifted it to her mouth. But then she changed her mind and flung the cigarette violently into the fire.

“Hang it,” she said, “what do I want a cigarette for?… I don’t want a cigarette.”

She stood with one slipper on the fender, staring downward into the flames. It was odd, the effect she produced upon him: a tangle of obscure feelings in conflict. There were moments, he was sure, when he thoroughly detested her. She had the restlessness of a caged animal—feline, and voluptuous, and merciless. She wanted to protect him, did she, from that “designing” May? But she also, patently, wanted to devour him. Designing May! Good heavens! Think of considering poor May, poor ingenuous May, designing! Could anything be more utterly fantastic? He saw May as he had seen her the night before. She had been angelic—simply angelic. The way she had of looking up at him as if from the very bottom of her soul—while her exquisitely sensitive and gentle face wavered to one side and downward under the earnestness of his own gaze! No, he had never in his life met anyone who loved so simply and deeply and all-surrenderingly, or with so little arrière pensée. She was as transparent as a child, and as helpless. She gave one her heart as innocently as a child might give one a flower. Gertrude could, and would, torture her unrelentingly. Gertrude would riddle her—Gertrude would tear her to pieces—with that special gleaming cruelty which the sophisticated reserve for the unsophisticated. And none the less, as usual, he felt himself to be powerfully and richly attracted and stimulated by Gertrude—by her fierceness, her intensity, the stealthy, wolflike eagerness which animated her every movement. He watched her, and was fascinated. If he gave her the least chance, wouldn’t she simply gobble him up, physically and spiritually? Or was he, perhaps, mistaken—and was all this merely a surface appearance, a manner without meaning?

“No, I can’t make it out,” he said, sighing. He relaxed, with a warm feeling of comfort, and happiness, as if a kind of spell, luxurious and narcotic, were being exerted over him. “She isn’t at all what you think she is—if you really do think she is.… She’s as simple as a—primrose. And in spite of her self-centeredness, she is fundamentally unselfish in her love of me. I’m convinced of that.”

“My dear Harry!… You know nothing about women.”

“Don’t I?”

“A primrose!…”

She laughed gently, insinuatingly, lingeringly, derisively, as she looked downward at him from the mantelpiece. She was delighted, and her frank delight charmed him. How she ate up that unfortunate, that highly unfortunate, primrose! She was murderous; but he couldn’t help feeling that she had made something truly exquisite of murder—as instinctive and graceful as a lyric.

“A primrose!” she repeated gaily. “But, of course, I see what you mean. You are sweet, Harry. But your beautiful tenderness deserved something better. She has, I know, an engaging naïveté of appearance and manner. But surely you aren’t so innocent as to suppose that it isn’t practiced? Are you?”

“Yes and no. Of course, what one calls a manner is always, to some extent, practiced. But if you mean she is insincere with me, no. She is perfectly sincere. Good heavens, Gertrude, have I got to tell you again that she’s in love with me—frightfully in love—as I am with her? One can’t fake love, you know. And what on earth would she want to fake it for—assuming that she could?”

“That’s easy enough. She wants your money. She wants your prestige. She wants your social position—such