XIII Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Коричневое стекло бутылки приглушало цвет пива точно так же, как солнечные очки приглушали цвета окружающего мира.

— Да у вас всегда так! В кои-то веки выбрались из нашей помойки, где даже рыбы в воде дохнут, а в итоге… — возмущенно обратился к женщине средних лет мальчик-подросток, за которым следовал Гриша, проходя через круизный лайнер, чтобы попасть на теплоход, который должен был отправить его в полуторачасовое плавание по Волге.

— Ты можешь пойти своим маршрутом, пока мы еще не отчалили, — прервала поток его недовольств женщина, еле идущая из-за кровавых мозолей, выглядывающих из-под потертых кедов. Эти мозоли она вполне могла заработать, обходя Самару вдоль и поперек в попытках развлечь своего дитятко.

— А смысл, мам? Мы могли взять действительно интересную прогулку до Поджабного острова, если бы вы с папой не ушли за сувенирами, а остались стоять в очереди! – все продолжал злиться высокий, худой, с черными жидкими волосами парень, своим поведением напоминавший Грише назойливого комара.

— Прекрати всех терроризировать, – устало протянул мужчина, выставив

свою руку для поддержки матери подростка.

Втроем они стали усаживаться на места первого этажа теплохода, и у Гриши наконец-то появилась возможность не слушать все эти бессмысленные препинания между родственниками. До этого момента он физически не мог обогнать и обойти их. Гриша был в состоянии пережить боль в колене правой ноги, но как бы он не хотел, согнуть конечность у него не получалось. Причиной тому был перелом надколенника, заработанный в Донецке чуть раньше двух месяцев назад. Хромающий Гриша в черных очках, скрывающих глубокие голубые глаза, напоминающие лед на Байкале, выглядел немолодым мужчиной, чьи дети могли быть даже старшеклассниками. На деле же ему лишь недавно исполнилось двадцать шесть.

Позади Гриши надвигались люди, которые хотели как можно быстрее оказаться на втором этаже с открытой палубой и занять самые удобные места, это он понял по их тяжелым вздохам и стучащим от нетерпения по полу ногам, когда преодолевал лишь вторую ступеньку из десяти. В узком проеме на него шла полная женщина с бровями-кустами, черной жирной родинкой над губой и каплями пота на лице от удушающей жары. Он прижался к стенке и, сделав джентльменский жест рукой, пропустил ее вперед. Она кинула взгляд на бутылку пива, которую держал Гриша, и на ее лице отразилась насмешка. Его это не задело. Перед тем, как пропустить следующих туристов, он сделал короткий глоток. Гриша все больше ощущал себя как в гробу. Его тело помнило эту тесноту и духоту.

Он повернул голову и увидел насупившегося парня в гавайских шортах, который держал за руку девушку в струящемся платье с принтом персика. «В Донецке тоже есть персики», – внезапно пришло на ум Грише. В его голове всплывали уже образы не только оранжевых мягких фруктов, растущих на деревьях, но и виноградных лоз, а также цветов, чей запах вскруживал голову посильнее духов любимой женщины.

Парень закрывал собой девушку, видимо, думая, что пьющий Гриша мог доставить ей неприятности. В этой парочке — от которой так и несло приторно-сладкими поцелуямя, наивно-детскими разговорами о любви, сотней пропущенных звонков от родителей — он видел себя с Верой, только пару лет назад, еще до всего произошедшего. Они познакомились в Самарском университете, когда она, окончив школу с золотой медалью, поступила на факультет лингвистики. К тому моменту Гриша уже оканчивал четвертый курс авиастроения. Он заметил ее на университетском мероприятии и потом не мог оторвать глаз. Без умолку говорил о ней, просил свести с нею, выслушивал подколы друзей, первый раз общался с ней наедине, каждой клеточкой тела желая ей понравиться, смотрел вместе с ней ужастик в кинотеатре, давился от смеха и мешал остальным вместо того, чтобы кричать от страха, а затем отправился защищать Родину. Неожиданностью для Гриши стали не тяготы солдатской жизни. В ступор его вело внезапное изменение собственного поведения.

Вера всегда вела здоровый образ жизни: активно занималась спортом, не курила, не пила. Она любила путешествовать, ходить в театры. Гриша всегда старался соответствовать. Он работал грузчиком, подрабатывал на стройке, даже выучился на бариста и тратил эти деньги не на коктейли в ночных клубах, а на путешествия в Дагестан, Чечню, Турцию, Египет, чтобы видеть ее счастливое, благодарное лицо. Он и до встречи с Верой не любил алкоголь, но с ней у него никогда не возникало желания выпить. С курением было сложнее: в старших классах он испытывал сильный стресс, когда все свое время посвящал учебе, стремясь поступить на бюджет, и справиться с этим чувством помогали электронные сигареты. Бросить было не легко, но Гриша решил, что не только Вере будет приятно, но и он сам сможет таким образом улучшить качество своей жизни. Ему нравилось осознавать, что изменения в нем произошли благодаря ей, ведь она ни на минуту не лишала его своей поддержки. Она никогда не была той, кто только требовал. Любовь и забота Веры давали Грише энергию и силы лучше полноценного сна и трехразового здорового питания. И это не изменилось даже теперь, но он уже не понимал, для чего ему посещать бассейн в строго назначенное время, отказываться от алкоголя, сигарет, уже совсем не электронных, зачем ему вообще было нужно подчинять свою жизнь такому большому количеству условностей.

На днях она, в элегантном черном платье, хотела, чтобы Гриша надел пиджак с галстуком и они отправились на новую балетную постановку в академический театр. Когда он ждал ее в прихожей в своих потертых, поношенных джинсах и черной мастерке, Вера стала говорить, что в таком виде в театр не ходят. Гриша в целом предпочел бы в тот вечер зашторить спальню, налить свежего лимонада со льдом и спать с ней в обнимку, а не шляться по городу, в котором даже асфальт источал жар. Он сказал ей, что ему все равно, и попросил ускориться. Вера обиделась и стала дуться как маленькая. Гриша предложил ей взять с собой однокурсницу — которая как раз очень хотела с ней пойти — время для такой рокировки еще было, но Вера запротестовала пуще прежнего, тем самым заставив Гришу окончательно почувствовать бессмысленность происходящего. Он вылез из кроссовок и направился в сторону спальни, когда Вера остановила его и потянулась к солнцезащитным очкам, которые он не переставая носил по возвращении домой. «Не носи их хотя бы дома: меня напрягает не видеть твоих глаз», – шепотом бросила она ему.

«Не носи их хотя бы дома…» — вторил внутренний голос Гриши, отчего ему хотелось почесать то место в своей голове, где витало это воспоминание.

— Космос, так и будешь втыкать? Рой скорее! Помощи что ли захотел?! — это Новичок к нему обратился, стоя в одной лишь серой футболке. Все равно что голый. «Идиот! Ты же так недолго протянешь!» – почти что в испуге подумал Гриша.

— Говорю, сколько стоять еще будешь здесь? Мы уже отплыли от берега. Давай помогу, — до Гриши дошло истинное значение слов Олега только с третьего раза.

Олег был его товарищем по службе. К своим сорока годам он обзавелся полноценным хозяйством: большой красивый загородный дом, две машины, одна для него, вторая для жены. И еще двое уже немаленьких детей. Но в нем так же, как и в себе, Гриша замечал вкус горечи, который на вкус ощущался как шкурка лимона. Олег ни на что не жаловался. Он строил какие-то планы, хотя знал, что не мог быть уверенным в их реализации, говорил лишь о позитивном и не отказывался от вкусной еды и возможности отдохнуть. Олег не пил в отличие от Гриши, так как не хотел, чтобы семья видела его в измененном состоянии, но его жене и детям вряд ли удавалось почувствовать радость от его возвращения. Олег был готов отдаться на растерзание своим родным, распластаться в луже, чтобы им не пришлось обходить грязь или мочить обувь. Но в то же время ему не было до них абсолютно никакого дела. Недавно Олег рассказал Грише, что его двенадцатилетний сын сильно порезал палец из-за неосторожности, когда разделывал курицу, чтобы пожарить ее на ужин, а он, отец, ничего не почувствовал. Ни страха, который свойственен даже самому суровому мужчине, когда речь идет об его детях, ни злости, которая вполне себе естественна, когда сердце родителя пропускает удар из-за переживаний о ребенке. Олег попросту был опустошен. И то, что он не мог расстроиться даже из-за осознания своего эмоционального состояния, полностью его обезоруживало, приводило в такую сильную апатию, лекарство от которой, казалось, человечество еще не смогло придумать.

***

Гриша ловил на себе косые взгляды людей, когда сидел на возвышении судна, заборчик ограждения которого перелез. Поверхность того места была покрыта лаком, и, если бы пошел дождь, Гриша вполне себе мог соскользнуть, а так как у него были проблемы с ногой, то он был бы даже не в состоянии затормозить. Гриша неловко бы плюхнулся в воду рядом с двигателем, как лепешка, но все это его не волновало. Все нормальные места заняли к тому моменту, как он поднялся с помощью Олега на палубу второго этажа, так что Гриша не нашел ничего лучше, чем сесть там, где запрещено. После того как он, продолжая потягивать пиво, бросил Олегу, что не уйдет отсюда, пока его не заметит сам капитан, все та же женщина с кустистыми бровями и жирной родинкой над губой не смогла удержаться от презрительного смешка и перешептываний с некрасивым человеком, пол которого определить было трудно из-за большого тела, скрытого в балахонах, и короткой стрижки.

Гриша согнул левую ногу и стал глядеть на городской пейзаж, растянувшийся по всей береговой линии, с прищуренными глазами из-за сползших на кончик носа солнцезащитных очков. Теплоход как раз проплывал мимо центра города, и взору его пассажиров представали окрашенные в золото солнечными лучами кирпичные стены и трубы Жигулевского пивоваренного завода, один вид которого поднимал настроение, выпуклый купол красненького храма Иверской иконы Божией Матери, который своей мягкой формой словно обволакивал сознание, успокаивая душу, белая колокольня храма святителя Николая, которая своим крестом не только сама тянулась к космическому пространству, но и звала смотрящего вместе с собой в эту таинственную и загадочную бездну. То, что на одной территории были возведены православные храмы, пивоваренный завод и бункер Сталина, который нельзя было увидеть не то что с теплохода, идущего по середине Волги, но и находясь прямо над ним, так как он уходил под землю на тридцать семь метров вниз, туристам могло показаться странным, несовместимым, но Гриша видел в этом особое слияние всех аспектов человеческой жизни. Скрипка в исполнении профессионала звучит красиво, но в оркестре ее звучание становится ярче и насыщеннее. Гриша любил Самару за ее простор и широту.

Он оторвал взгляд от города и повернул голову вправо, чуть наклонив ее вниз. Облокотившись на локоть, Гриша подставил лицо прохладному ветерку, который тянулся от Волги. Он натянул очки на переносицу, и мир снова стал для него грязно-коричневым. Вода Волги выглядела черной холодной бездной. Чем дольше он на нее смотрел, тем больше ему казалось, что она завладевает его телом. Гриша перестанет чувствовать границы своего тела — вода сотрет их. Волга зальется ему в уши, нос, рот, наполнит все его внутренности, и в конечном счете он взорвется, как шарик, залитый водой. Растворится в Волге, подобно капле в море. Не будет больше осознавать себя ни Космосом, такой у него был позывной, ни Гришей: Волга поглотит все его останки, его совсем не станет.

Гриша не боялся утонуть, ведь Самара, Волга были его домом, а в доме бояться нечего. Смерть вообще представлялась ему теперь иначе. Хищная, тихая тень в ночной степи, неуловимый мотылек, вечный сон. Но даже при всем своем огромном желании ощутить нетленное, вечное спокойствие Гриша мог лишь мечтать. Своих не бросают. Ему нужно вернуться и закончить начатое, только тогда можно думать о спокойствии. Иначе неужели все пережитое было напрасно? Он продолжал смотреть на колеблемую теплоходом воду, и в его голове всплывало воспоминание, болью отзывавшееся в сердце.

Сентябрь две тысяча двадцать четвертого года, сумерки, почти что рассвет, передвигаться в это время безопаснее всего, но все же не настолько, чтобы избежать того, что произошло. Грише и его группе нужно перебраться из дома в начале населенного пункта близ села Михайловка в здание, находящееся в самом селе, где находилась одна из их групп. Первый дом подвергался постоянному обстрелу миномета. Дни тяжелые. Они провели немало времени в холодном, сыром подвале с затхлым запахом и везде шныряющими мышами. Про себя все молились, чтобы снаряды не затронули подвал, но вслух это делал только Морж, товарищ Гриши, уже совсем не молодой мужчина с редкой проседью волос, тусклыми бледными глазами, но сильной хваткой. Минуты затишья тревожнее звуков взрывов, стрельбы. Ведь находясь в полумраке не ясно, в какую минуту ожидать следующей атаки.

Когда их группа начала движение по центральной улице Михайловки, небо заволокло мавиками, ультракомпактными квадрокоптерами, которые жужжали подобно саранче. Группа Гриши перебегала от укрытия к укрытию, чувствуя, что каждый метр пространства вокруг них находился под контролем врага. В те дни шел мелкий моросящий дождь. И сейчас, глядя на воду Волги, Гриша не мог избавиться от ощущения, что все это было не просто так. Небо будто проливало слезы по ним, обычным рядовым солдатам.

Все случилось слишком быстро. Либо в самого Моржа кинули гранату, либо его задел взрыв рядом находящейся мины. После вспышки и шума в ушах Гриша видел лишь, как его товарищ, стоя на коленях, смотрел на отражение своего лица в лужице. Ему разорвало лицо. Казалось, что в его сгорбленной, поникшей фигуре сосредоточилась вся разруха, страх и боль, которая только была в радиусе сотни километров от них. Морж с ужасом уставился на Гришу. Это безмолвие словно погрузило Гришу в Преисподнюю.

После того, как Гриша помог Моржу добраться до медиков, он его больше не видел.

***

— Анька у меня, оказывается, поступает в этом году. Я о ней ни на секунду не забывал, конечно, но даже как-то и не думал, что в какой-то момент увижу ее с ленточкой выпускницы на груди, — рассказывал Грише Олег о своей старшей дочери, спускаясь вместе с товарищем на нижний этаж, где был небольшой коридорчик с открытым пространством у бортика.

— Мы с ее матерью хотели, чтобы она стала врачом, а она в итоге поступает на архитектора… Но, думаю, это не важно, пусть просто будет счастлива, — с чувством произнес Олег.

Гриша всегда мало говорил, но слушал внимательно. Он эту Аню и не видел-то никогда, но Олег хоть немного оживлялся, когда говорил о ней, так что Гриша смиренно слушал.

— Представь себе, она даже олимпиады по математике…

Олег не договорил. Гриша оступился, и по инерции его тело потянуло вперед. Он прокрутился на правой несгибающейся ноге, разлил пиво и повис на бортике.

— Дурак, — шепотом бросила молодая девушка подруге, которая фотографировала ее на фоне Волги, и, прижавшись к стенке, чтобы не соприкасаться с Гришей, стала передвигаться со своим фотографом к бортику на другой стороне, подальше от пьющего.

Гриша усмехнулся, больше от отчаяния. Он стал подтягивать к себе

правую ногу, вцепившись пальцами свободной руки до побеления в перила и оперевшись на левую ногу. Пока он это делал, Олег устремил свой взор куда-то вдаль, в сторону линии горизонта, где Волга казалась особенно пугающей своей спокойной поверхностью воды без ряби. Гриша вернул себе нормальное положение тела, опрокинул бутылку, откуда ему в горло не попало и капли. Раздраженно выдохнул и потянулся к мусорному ведру, оказавшемуся поблизости. Стоило ему повернуться обратно к тому месту, где он споткнулся, как увидел белого пушистого кота, склонившего голову вниз. Он принюхивался к разлитому пиву.

— Брысь! Пошел вон! — заорал Гриша, которому в голову ударили картинки из прошлого.

В Селидово, городе в Донбассе, шли ожесточенные бои на протяжении двух месяцев. Многие получали ранения, с которыми сам бы Гриша смириться не смог. Так произошло и с одним солдатом, который работал с ним в паре. Он наступил на «лепесток», мину советского производства, и ударной волной она зацепила ему ногу. Крови было так много, что она не успевала сворачиваться и густеть. Раненного перенесли в нужное место, но кровь все так же растекалась по земле. Котенок, которого группа Гриши подобрала около недели назад в сожженном врагом населенном пункте, оставленном жителями, выскочил из рук какого-то невнимательного бойца. Он подбежал к луже и на глазах Гриши стал лакать человеческую кровь. В тот момент у Гриши схлопнулись форточки сознания. Душевная боль, которую он тогда испытал, была сильнее, чем когда на его глазах Морж узрел свое новообретенное уродство.

— Пошел прочь, паразит! — процедил Гриша, отходя от мусорки и перил и замахиваясь левой ногой на кота, который, попробовав разлитое пиво, жалобно замяукал: вероятно, оно ему не понравилось. На Гришу же кот бегло посмотрел и, недовольно виляя хвостом, нырнул под скамейку. Травмированная правая нога подвела Гришу, и он, неловко оступившись, поморщился от ноющей боли в колене. Очки слетели и упали на пол. Наклоняясь за ними, Гриша сердито искал глазами сбежавшего кота, но наткнулся лишь на чью-то цветастую юбку. Множество алых роз на горчичном фоне. Аккуратные лепесточки, которые все же не были симметричными, что придавало им натуральности, коричневатые тени, придающие бутонам объема, и неоднородный красный цвет, добавляющий всей картинке текстуры. Розы отвлекли внимание Гриши. Он не мог оторвать от них глаз. Автоматически схватив с пола солнцезащитные очки и сунув их в карман штанов, Гриша увидел пожилую женщину, носившую такое приятное его глазу платье.

— Бабуль, так тебя не видно! — светлым, звонким голосом говорил улыбающийся маленький мальчик женщине, которая пыталась сделать селфи на фоне Жигулевского завода. Теплоход к тому моменту уже возвращался к речному вокзалу.

— Ну и ладно. Главное, что тебя видно! Так, шире улыбайся-ка, — прощебетала мелодичным голосом бабушка, сама при этом неловко показывая нижние зубы. Камера телефона щелкнула. Внук взял у бабушки мобильное устройство и, посмотрев на его экран, расхохотался. Женщина с детским любопытством потянула к телефону голову, но промолчала. Вероятно, из-за плохого зрения она ничего не разглядела. Толкнув внука предплечьем, бабушка наконец обратила на себя внимание ребенка, который тут же стал ей показывать фото, сам уже перестав смеяться и начав нервно озираться по сторонам.

— Нет-нет-нет! Мимо всего центра города уже проплыли! — отчаянно

затараторил мальчик.

Гриша пристально на них смотрел, и, наверное, мальчик именно из-за этого выбрал его на роль фотографа.

— Дяденька, пожалуйста, сфоткайте нас!

Грише пришлось сильно напрячься, чтобы за считанные секунды преодолеть те несколько метров, разделявшие их. Бабушка мальчика, кажется, даже испугалась его приходу, но так как он только послушно взял телефон из ее рук и присел на здоровой левой ноге, чтобы подобрать хороший ракурс, женщина вновь улыбнулась нижними зубами, обняв внука.

Гриша щелкнул их несколько раз. От их силуэтов расходились полосы света, очищая цвета окружающего мира. Вода стала голубее, небо нежнее, солнце теплее. В душе самого Гриши запорхали бабочки. Он вновь поймал поток прохладного речного ветерка, и тело его расслабилось. Грише показалось, что его потянуло ко сну, он даже собирался зевнуть, но понял, что то ощущение было умилением и очарованием этой парочкой.

***

Олег ушел на улицу, перекурить там спустя полтора часа воздержания. Гриша же, как только теплоход достиг речного вокзала, отправился в туалет. Его ждало десятка два ступеней вниз, в подсобное помещение. Голые холодные стены с потрескавшейся краской, жесткий пол и очередь женщин, которые даже не пытались скрыть свою неприязнь к нему. Женский и мужской туалеты находились рядом, только очередь длиной до самой лестницы, это метров двенадцать, образовалась именно у представительниц прекрасного пола. Многие пожилые женщины в конце очереди забегали в мужской, не желая долго стоять в очереди. Однако большинство оставалось стоять в очереди по большей части из-за Гриши, который туда зашел. «К пьяному человеку относитесь хуже, чем к убийце», — пролетела мысль в его голове, но он не стал за нее цепляться.

Справив нужду, Гриша возвращался в коридор. Пока он шел, решил вновь надеть очки, лежавшие у него в кармане. Он уже запустил руку в штанину, как вдруг перед его глазами вновь мелькнула алая роза. Его ребра словно впились в кожу, которая ограничивала их: у Гриши открылось второе дыхание, как у бегунов. Он почувствовал какую-то пустоту внутри, будто что-то в нем оборвалось, но на деле это было ощущение свободы и простора. У Гриши из головы все мысли повылетали, когда он подошел к бабушке.

— У вас красивое платье, — очень тихо вымолвил он, боясь своим громким и звонким голосом прогнать духа спокойствия, поселившегося в нем.

— Что? — переспросила женщина, чуть продвигаясь вперед за очередью.

Гриша прокашлялся и, попытавшись доброжелательно улыбнуться, как он делал это пять лет назад, когда все однокурсники знали его как милого и беззаботного парня, спросил:

— Как вам путешествие, бабушка?

— А-а-а… Теперь услышала. Хорошо-хорошо, Волга — это действительно

тот размах, о котором писали наши классики. А тебе как, сынок?

Только сейчас Гриша заметил, какое у женщины красивое лицо, ничуть не тронутое возрастом. Маленькие, блестящие озорным блеском голубые глаза заглядывали прямо в душу, белоснежная кожа будто источала божественное сияние, и золотистые мягкие, как облака, волосы защищали светлую голову женщины от всех бед этого мира.

— Перед смертью не надышишься, — поспешно ответил Гриша. Слова

прозвучали легко и бесстрастно, хотя имели для него глубоко личное значение.

Бабушка сделала шаг из очереди, почти выйдя из нее, и не отрывала от Гриши глаз, в которых мелькнуло едва заметное понимание. Она терпеливо ждала продолжения.

— В Донецк возвращаюсь, — спустя несколько секунд молчания негромко

пояснил Гриша. Дальше были слова напутствия, объятие. Он тонул в этих белых волосах, как в тумане. Дымка застелила ему глаза.

Какой-то страх сковал ему сердце. Гриша будто находился во сне, настолько все казалось невесомым и нереальным. Он словно сделал что-то запрещенное и обнаружил, что в общем в этом действии не было ничего плохого. Несомый на крыльях опьяняющего чувства освобождения Гриша сжал в кулаке очки и, услышав хруст дужки, кинул их в мусорку на выходе из речного вокзала. Вместе с этим действием он протрезвел.

Выйдя на улицу, заприметив неподалеку Олега, про которого Гриша подумал, что им бы стоило сесть где-нибудь и поговорить друг с другом без обиняков, он отыскал в кармане телефон. Посмотрел в течение минуты на черный экран и решился позвонить Вере, которая с момента возвращения Гриши старалась его не беспокоить, но при этом всегда находилась где-то поблизости. Это раздражало Гришу после всего произошедшего: будто он какая-то хрустальная ваза. Но на деле Гриша и был хрустальной вазой. Он включил телефон. На его лице расплылась широченная улыбка, когда он увидел сообщение от Веры. Извиняясь за чрезмерную, по ее мнению, заботу, она интересовалась, как Гриша проводил время и не хотел ли тем вечером вместо похода в ресторан остаться дома и посмотреть ремейк своего любимого мультика из детства.