Пролог
«Явись – или оставь мои мысли навсегда!» — едва открыв глаза, прошептал художник. Роман резко сел на кровати, запуская пальцы в спутанные волосы. Сердце колотилось готовое выпрыгнуть. Это повторялось снова и снова. Ему вновь приснился тот же человек. Та же безупречная фигура.
Художник не знал его имени. Но знал точно: этот человек обладал красотой неописуемой, потусторонней, от которой хотелось рыдать. Он понимал, что это иллюзия. Но сердце не могло поверить в несуществование этого образа. Образ стал его музой и проклятием, запретным плодом, что манит, обещая наслаждение. Страшно думать о цене, которую придется заплатить за этот вкус.
Однако у любой истории есть начало. Чтобы понять, как всё началось, вернемся в прошлое.
Глава I
В одно сентябрьское утро Роман проснулся от солнечных лучей. Мыслей в голове не было – только легкая пустота. Полежав, рассматривая блики на потолке, он поднялся и побрел на кухню ставить чайник.
Квартира-мастерская встречала запахами льняного масла и бумаги. Здесь пахло работой. Заварив чай, он уселся на одинокий табурет, как вдруг раздался звонок в дверь.
На пороге, как всегда без предупреждения, стоял Лёшка – друг детства, единственный, кто ещё помнил дорогу. В руках он держал дрель.
– Живешь красиво, а на звонки не отвечаешь? – быстро выпалил Лёшка. – Дрель сгорела, полку прибить надо. У тебя есть?
Роман обошёл квартиру, заглянул в ящики. Сумел найти лишь молоток и шило.
– Ты серьёзно предлагаешь мне шилом дыру в бетоне долбить? – Лёшка недоуменно посмотрел на друга. – Ты вообще мужик?
– Я художник, – пожал плечами Роман.
– Я уже понял, – вздохнул Лёшка. – Ладно, пойду по соседям. А чаем хоть угостишь?
Роман молча поставил вторую чашку. Лёшка устроился на табурете, Роман встал у окна. Лёшка оглядел мастерскую, задержал взгляд на лице друга – бледном, с темными кругами под глазами. Оценивающе прищурился, но промолчал.
– Работаешь?
– Работаю.
– И как?
Роман пожал плечами. Лёшка нахмурился – он знал этот жест.
– Слушай, – Лёшка отодвинул чашку. – Заказов полно, люди портреты за бешеные деньги покупают. А ты ноешь, что «чего-то не хватает».
Роман промолчал. Лёшка не понимал. Откуда ему понять, что значит просыпаться и смотреть на свои холсты с чувством, что всё это – пустое? Талантливо, но безжизненно.
– Я и не ною, – тихо сказал Роман. – Просто хочу… чтоб внутри что-то загорелось. Огня мне не хватает. Хочу писать и не мочь остановиться, а не ради денег.
– Ох уж эти художники, – вздохнул Лёшка, поднимаясь. – Ладно, ищи свой «огонь». С ума главное не сойди, гений.
Он похлопал друга по плечу, и дверь захлопнулась, оставляя Романа наедине с полотнами. Тишина обрушилась на мастерскую. «С ума не сойди… Легко сказать», – прокручивал он слова друга.
Он вернулся в мастерскую. Незаконченный портрет женщины мозолил глаза. Роман взял кисть, смешал оттенок, сделал мазок. Рука двигалась профессионально, механически. Тени, рефлексы – всё правильно.
Он отложил кисть, отошел в угол, прищурился. Каждая тень – идеально. И всё мертво. Холодно, безжизненно, до тошноты.
– Вот чёрт, – выдохнул он, отводя взгляд от пустых глаз. Он нервно заходил по комнате. Почему всё бездыханно? Для чего он пишет эти лица, словно ремесленник?
Взгляд упал на чистый холст у стены. Белый, нетронутый. «А если начать писать не головой, а сердцем? Отпустить контроль?» Мысль испугала. Показалась наивной. Надо бы забыть…
Вечер опустился незаметно. Роман стоял у окна и наблюдал, как зажигается свет в соседних домах, как люди возвращаются, обнимаются, живут. А он здесь. Один. С этим белым холстом.
В воздухе висело что-то электрическое. Роман списал на усталость, лег пораньше и почти сразу провалился в сон. Он ещё не знал, что ответ на вопрос «как писать сердцем» окажется страшнее, чем он мог представить.
Ночью ему снился свет. Он лился откуда-то сверху – тёплый, живой. И впервые за долгое время он чувствовал покой. Он чувствовал себя дома. Не там, где остались мёртвые картины. А дома.
Потом сияние начало сгущаться. Роман смотрел, затаив дыхание, как из белизны проступают очертания. И из света шагнул ОН.
Художник не знал, кто это. Видел впервые. Но когда их взгляды встретились, он понял: это то, что он всю жизнь искал. Этот человек обладал красотой, для которой нет слов. Той, от которой замирает сердце. Черты его лица казались совершенными – словно их вырезали из сияния. Оно струилось по волосам, мешая разглядеть детали. Но Роман и не пытался разглядывать. Он просто смотрел и чувствовал, как внутри разгорается пожар.
Человек молчал. Просто смотрел – и в этом взгляде не было ничего, но было всё.
Роман хотел подойти, спросить… Но видение погасло.
Он проснулся рывком – словно окатили ледяной водой. Сердце колотилось. В комнате темно, только фонарь чертил полоску света. Глаза бегали, пытаясь удержать видение.
Лицо. Только бы запомнить лицо.
Роман вскочил, бросился в мастерскую. Свет резанул по глазам, но он не обращал внимания. Он рылся в ящиках дрожащими руками, пока не нащупал лист бумаги и уголь. Замер, вызывая в памяти увиденное. И начал рисовать.
Рука двигалась сама – быстро, жадно. Он не думал о технике. Не вспоминал, как учили. Важно было только вытащить из памяти лицо. Штрих за штрихом. То самое лицо…
Когда набросок был готов, Роман выдохнул, отодвинул лист и прищурился. На него смотрело лицо. Неаккуратное, но это было ОНО. Он узнал бы его из тысячи.
Он опустился в кресло, держа рисунок, и вдруг рассмеялся. Тихо, не веря себе. В груди горело. Это оно. То, чего ему так долго не хватало.
Он подошёл к тому самому чистому холсту, положил набросок рядом, погладил пальцами белую поверхность. «Теперь я знаю, что здесь будет».
В окна стучался розовый рассвет. Было без четверти шесть. Спать не хотелось. Хотелось работать. Впервые за долгое время.
Он улыбнулся и взял кисти.
Ночь пролетела как одно мгновение. Кисть гуляла по холсту сама собой. Краски смешивались, и на холсте проступало лицо. Те самые черты. Он не чувствовал усталости. Не заметил, как онемели пальцы.
Когда он оторвался от работы, за окном были сумерки. Он посмотрел на часы – восемь вечера? Неужели прошли сутки?
Он стоял перед мольбертом, грызя край кисти, и смотрел на результат. Получилось. Почти… Да, это был Он, тот самый. Но чего-то не хватало. Мелочи, которую невозможно передать.
Роман нахмурился, но тут же отогнал мысль. Всё в порядке. Ещё пара картин – и всё встанет на свои места.
– Ничего, – сказал он в пустоту. – Я успею. Я всё успею.
За окном шумел вечерний город. Огонь в груди не угасал – разгорался всё сильнее. Роман снова взялся за работу. Ведь остановиться он не мог. Да и не хотел.
Глава II
Роман перестал замечать, как сменяются дни. Они смешались в одно полотно, где были только сны, краски и кисти. Он просыпался и бежал к холсту. Засыпая, видел Его. Иногда не понимал, где сон, а где явь.
В какой-то момент кисть выпала из руки. Роман огляделся. За окном моросил дождь. Он ведь помнил, что начинал работать при солнце. Значит, прошло немало времени.
Он посмотрел на руки – они дрожали. Противно, как у старика. Краска въелась в кожу, забилась под ногти. Пообещав себе отмыть их потом, он отошел от окна, чтобы сосчитать новые картины. Четыре, пять… Пять портретов одного лица. И шестой на мольберте.
Он стоял среди пяти лиц и пытался вспомнить, когда в последний раз говорил с живым человеком. Всплыл голос Лёшки. Роман нашел телефон. Экран засветился пропущенными. Он хотел бросить его, как вдруг тот завибрировал. Звонок от заказчика.
– Алло, Роман? Когда картина будет готова? – голос в трубке звучал обиженно. – Мы договаривались на прошлый месяц.
Роман смотрел на незаконченный шестой портрет. Всё внимание забирало полотно Образа.
– На следующей неделе, – сказал он после паузы.
– Я слышу это не в первый раз. Может, искать другого художника?
Роман молчал. Он смотрел на картины, а те смотрели на него.
– Делайте, что хотите, – ответил он и сбросил звонок.
Он отключил звук, положил телефон под тряпки. В этом доме отныне существовали только двое: Роман и тот, что жил на холстах.
Ночью снова пришел Он. Роман уже узнавал этот свет. Образ стоял в шаге, с тем же пустым, но полным взглядом. Но сегодня показалось, что уголки его губ дрогнули. Совсем немного. Хотелось всмотреться, но свет погас.
Роман проснулся и долго лежал, пытаясь вспомнить. Это была улыбка? Какой она была? Он не мог ответить. И это тревожило сильнее, чем если бы Он отвернулся.
Утром Роман обнаружил, что холсты и краски кончились. Он же всегда покупал с запасом. Придется идти в магазин.
Он долго стоял перед дверью, смотрел на ручку. Пальцы дрожали. Внутри всё сжималось от мысли, что надо выйти к людям. Но как писать, если не на чем? Он выдохнул и шагнул.
Свет резанул по глазам, звуки улицы оглушили. Роман пошёл в лавку, стараясь не смотреть по сторонам, но краем глаза видел их. Людей.
Они проходили мимо – кто-то нёс пакеты, кто-то болтал по телефону. Но каждый казался Роману живым. По-настоящему живым. Жизнь у каждого была своя. Свои проблемы, радости.
А Роман вдруг поймал себя на мысли, что сам он… не живет. Существует – да. Дышит, иногда ест. Но не живет. Его жизнь осталась в мастерской. В бесконечных попытках поймать неуловимое.
В магазине он быстро нашел всё нужное и, стараясь не глядеть на кассира, расплатился. Почти бегом вернулся обратно. Оставаться снаружи не хотелось. Ничуть.
Захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной и с облегчением выдохнул. Запах красок, который раньше казался привычным, сейчас был подобен дорогому парфюму. Здесь было тихо. А главное – здесь был Он.
Роман прошел в мастерскую, где его встретили пять лиц. Он улыбнулся им, словно друзьям.
– Я дома, – сказал он и замер. Раньше «домом» был сон. Тот свет, тот покой. А сейчас он вернулся сюда и почувствовал легкость. Значит, дом там, где Он. Даже если Он только на холстах. И даже если ни один не передает Его настоящего.
Свет во сне казался уже родным. Но Он стоял ближе. Намного ближе. В глаза, раньше похожие на пустой сосуд, теперь смотрело что-то. Какая-то грусть, усталость или отстраненность.
Роман пытался разглядеть это, пока не почувствовал прикосновение к щеке. Оно было холодным. Словно ночной воздух. Словно стекло.
Роман вздрогнул и проснулся. Сердце колотилось. Он сел на кровати, трогая щеку, к которой прикасался Образ. Кожа горела.
– Приснится же, – прошептал он, но улыбнуться не получилось.
Он встал, зажег свет. Картины смотрели на него. Пять одинаковых лиц. Он ходил по мастерской, вглядываясь в них. Что-то было не так. Все были хороши, но вместе создавали странное ощущение. Он везде, но каждый раз слегка отличался.
Роман поднес лампу к первой картине – той, первой. Тогда Он казался теплым, добродушным. Он перевел взгляд на последнюю, пятую. В ней чувствовался холод. Образ показался чужим. Рука дрогнула, когда он проводил пальцами по лицу на пятой картине. Краска та же. Но ощущение не пропало.
– Это я так вижу, – сказал он. – Это я меняюсь. А Он один и тот же.
Он повторял это как мантру. Но слова звучали всё неувереннее. Роман остановился у окна. На улице – ни души. А он здесь пытается убедить себя в том, во что уже сам с трудом верит. Пятеро лиц смотрели ему в спину и молчали. В этом молчании было что-то, отчего тело напрягалось, как струна. Он не хотел оборачиваться. Боялся того, что мог там увидеть.
Глава III
Роман не помнил, когда в последний раз ел что-то, кроме хлеба. В мастерской стало тесно. Картины стояли везде. Он перестал считать после одиннадцатой. Четырнадцатая стояла на мольберте. Это снова Он, и снова чего-то не хватало.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Роман вздрогнул. Он никого не ждал. Звонок повторился настойчивее. Он пошел открывать. На пороге стоял Лёшка.
Лёшка не поверил глазам. Перед ним стоял незнакомец – небритый, изнурённый, в одежде, пропахшей красками и потом.
– Ты чего? – только и смог выдохнуть Лёшка. – Я звонил… Думал, случилось что.
Роман молчал. Лёшка вошел внутрь и замер. Десятки картин. На каждой – одно лицо.
– Это… кто? – он обернулся к другу. – Ты всё это написал?
Роман кивнул.
– Сколько?
– Тринадцать. Четырнадцатая на мольберте.
Лёшка прошелся вдоль стен, вглядываясь в лицо на холстах. На душе стало неспокойно. Холодное какое-то лицо.
– Ты ел сегодня? – спросил он. – Спал хоть?
– Работаю, – ответил Роман.
– Я вижу, – Лёшка подошел и взял друга за плечи. – Ром, посмотри на меня. Ты на себя в зеркало смотрел? Это ненормально. Это уже не творчество. Это…
Он не договорил. Испугался.
– Ладно, – Лёшка отпустил плечи. – Я приду завтра. Принесу еды.
Роман кивнул. Ему было всё равно.
Дверь захлопнулась. Роман стоял посреди комнаты, смотрел на тринадцать лиц. Слова друга застряли в голове. «Это уже не творчество…» Что он имел в виду? Роман осмотрел свои картины. Он писал их с огнем. С тем самым, который так долго ждал. Творчество – это когда ты не можешь остановиться и готов умереть за каждый мазок. Разве это не творчество?
– Он не понимает, – прошептал Роман. – Никто не понимает!
Он подошел к четырнадцатой картине, схватил кисть. Сжал ее, попытался сделать мазок – промахнулся. Руки не слушались. Впервые за долгое время.
– Ну же… Работай… – умоляюще шептал он.
Но тело не слушалось.
Ночью он не мог уснуть. Ворочался, вставал, ходил. Под утро забылся и провалился в сон.
Он стоял вплотную к Образу. Ледяное дыхание морозило кожу. Уголки губ Образ мучительно медленно растянулись в усмешке. Не улыбке – именно усмешке. Язвительной, издевательской.
– Зачем ты приходишь? – спросил Роман, и голос дрогнул.
Образ протянул руку и коснулся его груди. Пальцы словно впились в грудную клетку.
Роман проснулся с криком. Он вскочил, зажег свет. Тринадцать пар глаз сверлили его. Он подошел к последней картине. Всмотрелся и оцепенел. С холста на него смотрела та же усмешка. Холодная, чужая.
– Нет… Этого не может быть…
Он вглядывался в мазки, пытаясь убедить себя: краска, просто краска, он сам это написал.
– Я сам так написал, – повторял он. – Его нет. Это просто сон.
Но сердце останавливалось, когда он смотрел на портрет. Глаза слезились. И впервые за долгое время он не знал, хочет ли, чтобы Он пришел снова.
Роман опустился на пол посреди мастерской. За окном светало, хлопали двери, лаяли собаки. А он сидел и смотрел в одну точку опустевшим взглядом.
Пусть он сомневался – хочет ли увидеть Его снова. Но он знал: картина будет дорисована. Мысль, что Он больше не придет, пугала сильнее, чем Его дыхание. Потому что без Него – зачем это всё?
Он прикрыл глаза и стал ждать. Когда снова увидит свет. Даже если Он уже не тот. Лишь бы пришел. Ведь он не мог потерять огонь, который сжигал его, но давал силы.
Роман пытался встать – ноги подкашивались. Пытался взять кисть – она падала. Он смотрел, как дневные блики сменяются закатом. И всё сидел.
В дверь постучали, но он не шелохнулся. Лёшка вошел сам, с пакетом продуктов. Увидев друга, чуть не выронил его. Прошли сутки, но Роман изменился ещё сильнее.
– Ты чего? – тихо начал Лёшка, присаживаясь рядом. – Выглядишь ещё хуже.
– Слышу, – хрипло ответил Роман.
– Поешь, – Лёшка протянул пакет. Роман даже не взглянул. – Эти картины тебя убивают! Как ты не понимаешь?
– Ты раньше другим был… – продолжал Лёшка. – Писал нормальные портреты. А это не творчество. Это…
– Что? – резко перебил Роман. – Что ты понимаешь? Никто не понимает! Он есть, и я буду писать его, пока могу.
– Да кто «он»?! – закричал Лёшка. – Этот? – он ткнул в холст. – Он выдуман тобой! Это просто картины!
Роман дернулся, как от удара. Попытался встать, но ноги подкосились.
– Ты ничего не понимаешь! Ты не видел Его! А теперь… Он уходит и смеется. Надо мной.
Лёшка молчал. Ему стало страшно.
– Ладно, – он поднялся. – Я пойду.
– Уходишь? – Роман посмотрел на него осмысленно.
– Я приду завтра, – отозвался Лёшка, понимая, что это не так.
Он вышел. Дверь захлопнулась.
Роман сидел неподвижно, слушая, как затихают шаги. Пакет остался нетронутым.
А потом он встал. Подошел к мольберту, через силу взял кисть. Ему необходимо было закончить. Мазки давались легче, но внутри было пусто. Он писал и чувствовал только холод.
Закончив, он посмотрел на работу. С холста смотрел Он, чужой, холодный. Опять не тот. Но Роман улыбнулся. Он был здесь, в одной комнате. На холсте. Было уже неважно, как Он изображен. Главное, что Он был.
Роман посмотрел на новый чистый холст. Остановиться он не мог. Даже так.
Глава IV
Двадцать лиц. Роман ходил между ними, как музейный смотритель, только музеем была его квартира, а экспонатами – его безумие.
Он пил воду из-под крана, чувствуя, как пустой желудок завязывается в узел. Но это было неважно. Важны были только холсты.
– Ты сегодня другой, – сказал он пятой картине. Или шестой? Он сбился. – Нет, правда, я вижу.
Картина молчала. Роман подошел ближе. Ему показалось, зрачок дрогнул.
– Я знал, что вы живые, – он ударил по стене, улыбнувшись. В глазах горел азарт.
Краски кончались. Он сидел на полу, перебирая пустые тюбики, когда краем глаза заметил движение. В углу стоял Он. Роман вскочил, но там никого не было.
– Ты здесь, – сказал он в пустоту. – Я знаю, ты существуешь.
Тишина. Губы растянулись в улыбке. Безумной.
Ночи тянулись бесконечно. Роман сидел на полу и смотрел в темноту. Засыпать было страшно – там Он приходил холодный, насмехающийся. Но если не спать – может, Он появится наяву? Ведь в прошлый раз мелькнул.
Но ещё больше он боялся, что Он не придёт вовсе. Пусть явится во сне или в жизни, холодным или нежным – главное, чтоб пришел. Без Него нельзя представить жизнь.
Он ждал. Час, другой. Вставал, ходил между холстами, вглядывался в лица. Везде одно и то же. Даже первые портреты стали чужими.
Под утро он не выдержал. Заметался между холстами.
– Где ты? – голос сорвался. – Я звал тебя! Я рисовал тебя! Отдал тебе всё! Я люблю тебя! А ты не приходишь…
Он ударил кулаком по стене, не почувствовав боли. Обессиленно сполз на пол.
– Явись, – шептал он как молитву. – Прошу. Явись – или оставь мои мысли навсегда.
Он ждал вечность. Никто не пришел. За окном светало. Двадцать потешающихся лиц смотрели на него. И ни одно не было тем самым. Везде холод и пустота.
Роман так и не уснул в ту ночь. И в следующую. Но тело не прощает таких издевательств – рано или поздно сон берет свое. И тогда Он возвращается.
Глава V
Сон пришел внезапно – как провал в ледяную воду. Роман стоял в пустоте, но свет был больничным, тусклым. Он чувствовал Его рядом, но не видел.
– Где ты? – позвал Роман. Ему ответили колючим смехом. Он обернулся – Образ стоял за спиной, смотря черными пустыми глазами.
– Ты звал меня, – впервые сказал Он голосом, неестественно спокойным. – Я здесь.
Он улыбнулся – рот растянулся широко, как у куклы. Роман хотел отойти, но тело не слушалось.
– Хочешь увидеть, кто я на самом деле?
Он отстранился, и по лицу побежали трещины. Тонкие, как паутина. Красивое лицо осыпалось, обнажая другое. Серое, мертвое, знакомое.
Роман всмотрелся и понял. Это был он сам. Его труп.
– Узнаешь? – спросил труп его голосом, улыбаясь той улыбкой, которой раньше улыбался Образ. – Теперь ты знаешь.
Роман проснулся с криком. Вскочил, заметался, врезался в косяк, не чувствуя боли. Сердце колотилось, готовое разорваться. Рубашка прилипла к спине, тело сотрясалось.
– Явись – или оставь мои мысли навсегда! – закричал он в пустоту. Тишина. Только эхо замерло.
Он медленно перевел взгляд на стены. Десятки портретов смотрели на него. Он узнавал каждую попытку. Каждый промах. Роман опустился на пол. Картин было много. Но ни одна не передавала всей Его красоты.
Он закрыл глаза. За окном луна уступила место солнцу.
Он сидел неподвижно до вечера. А потом встал, подошел к чистому холсту, взял кисть. Красок почти не осталось. Он нашёл старую коробку с засохшими красками. Добавил воды, размешал. Этого должно было хватить. На одну последнюю.
– В этот раз получится… Я поймаю тебя, – прошептал он.
Он работал трое суток. Без сна, без еды. Кисть летала, краски смешивались. Он снова чувствовал жар, тот самый огонь. Иногда казалось, Он смотрит с полотна. Иногда – стоит за спиной.
Когда картина была готова, он отступил. Посмотрел. На холсте был Он. Идеальный. Роман улыбнулся. А потом всмотрелся в глаза и понял. Это снова было не то. Опять. Тот же холод вместо тепла.
Улыбка сползла. Он засмеялся. Тихо, потом громче. Смех перешел в рыдания. Он упал на колени и плакал, улыбаясь сквозь слезы.
– Я люблю тебя, – прошептал он. – Я так тебя люблю.
Он подполз к стене, прислонился к ней затылком. Провел рукой по картинам, до которых мог дотянуться.
– Вы все не то… Но вы – всё, что у меня есть.
Он посмотрел на последнюю картину долгим взглядом. Улыбнулся. Почти счастливо. Закрыл глаза. За окном начинался новый день.
Эпилог
Две недели спустя.
Лёшка стоял в пустой мастерской и смотрел на груду холстов в углу. Следователи уже уехали, акт составили, тело забрали. Он подошел к последней картине на мольберте. На него смотрело лицо. Красивое, как живое.
«С ума главное не сойди», – вспомнил Лёшка свои слова и тихо хмыкнул.
Он развернулся и вышел, так и не решив, что делать с этими портретами. Оставить? Сжечь?
За окном моросил дождь. Осенний и холодный. Жизнь продолжалась. Но уже без Романа.
