Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Кочурова Мария Александровна
Возраст: 15 лет
Дата рождения: 07.11.2006
Место учебы: ГБОУ школа № 2070
Страна: Россия
Регион: Москва и Московская обл.
Город: Москва
Перевод с английского на русский
Категория от 14 до 17 лет
Нил Гейман. Что рассказал Октябрь (страшная история)

Был прохладный октябрьский вечер, красные и оранжевые листья падали с деревьев и кружили по роще. Двенадцать месяцев сидели вокруг костра и жарили огромные сосиски. Сосиски лопались, от капающего жира потрескивали горящие яблоневые ветки. Месяцы пили молодой сидр, от которого во рту оставался приятный кисловато-терпкий привкус.

— Этот мальчик был из тех детей, которых не любили, — начал Октябрь. – Плохо жилось ему в родном доме, хотя никто его и пальцем не трогал. Ни дома, ни в родном городе, ни даже в собственной жизни – нигде он не чувствовал себя «своим». У мальчика было два старших брата, которые, к слову, были близнецы. Братья либо били младшего, либо не обращали на него никакого внимания. Старших родители любили. Еще близнецы играли в футбол: в одних матчах побеждал один брат, в других — другой. Мальчик не играл в футбол. Это близнецы нашли ему прозвище. Это они прозвали его «Заморышем».

И так было с самых пеленок; поначалу-то мать и отец бранили их за это.

Близнецы говорили: «Он же просто заморыш. Посмотрите на него и посмотрите на нас». Близнецам было всего шесть, потому родители считали эту выходку милой детской шалостью. Однако прозвище оказалось очень прилипчивым: вскоре по имени к Дональду обращались только незнакомцы и родная бабушка, которая звонила ему раз в год на День Рождения, она просто не знала о прозвище.

Как известно, имена влияют на людей, и может поэтому, мальчик со временем превратился в настоящего заморыша: худой, мелкий и нервный. У него вечно, все его 10 лет, бежало из носа, словно он родился с хроническим насморком. Все вкусное близнецы у него отбирали, а невкусное сваливали ему в тарелку. Заморышу всегда доставалось от родителей за то, что он не мог доесть.

Отец никогда не пропускал футбольные матчи близнецов; после каждого он покупал братьям по мороженому: призовое победителю и утешительное проигравшему. Мать говорила, что работает в газетном издательстве, хотя на деле она продавала рекламные места и подписки. Она вышла на работу, когда близнецы уже могли сами о себе позаботиться.

Близнецами восхищались и одноклассники Заморыша, которые в начале первого класса еще обращались к нему по имени. Но так было ровно до тех пор, пока прозвище Дональда не стало известно всем и каждому. Учителя почти не обращали на него внимания, хотя порой можно было услышать, как между собой они судачили, что у младшего Ковея нет ни смелости, ни воображения, ни жизненной силы его братьев.

Заморыш вряд ли мог сказать, когда впервые задумал уйти из дома или же когда его мечты перестали быть просто мечтами — и стали планами. К тому моменту, когда он окончательно решил, что пора бежать, в его контейнере, спрятанном под куском пластмассы за гаражом, были три батончика Марс, два Милки-Вея, небольшая пачка лакричных конфет, фонарик, несколько комиксов, нетронутый пакетик вяленой говядины и тридцать семь долларов, по большей части четвертаками. Заморыш не любил вкус вяленой говядины, но он читал про путешественников, которые выживали, неделями питаясь только ею. Когда Заморыш положил упаковку с вяленым мясом в контейнер и закрыл крышку с характерным хлопком – он понял, что момент настал.

Он читал истории о побегах в книгах, газетах и журналах. Он знал, что когда ты не дома и ты один, ты можешь встретить плохих людей, которые могут навредить тебе. Но ведь Заморыш читал и сказки: он знал, что где-то есть и добрые люди, и живут они бок о бок с чудовищами.

Заморыш был худым невысоким мальчиком 10 лет, с вечным насморком и отсутствующим выражением на лице. Если вы захотите найти его в толпе мальчишек, то точно обознаетесь. Он окажется не тем, кого вы ищете. Он будет тем ребенком, который стоит рядом и на кого бы вы никогда не посмотрели.

Весь сентябрь Заморыш откладывал побег, который выпал на последнюю пятницу месяца. День был невыносимым: близнецы в буквальном смысле сидели с утра до вечера, не давая ему ни слова сказать, ни пошевелиться. Один из братьев, сидевший на голове Заморыша, «испортил воздух» прямо ему в лицо – отчего начал дико хохотать. Тут-то Заморыш решил, что какие бы ужасы не поджидали его снаружи, одному ему будет легче. Между незнакомыми чудовищами и родными братьями Заморыш выбрал чудовищ.

В субботу близнецы должны были приглядывать за мальчиком, но вместо этого они почти сразу пошли в город, чтобы встретиться с нравившейся им девочкой. Заморыш обошел гараж сзади, вытащил контейнер из тайника, вернулся в дом и поднялся в свою комнату. Вывалив на кровать содержимое школьного рюкзака, он переложил в него все, что было в контейнере. Воды налил в пустую бутылку от газировки.

Он дошел до города и сел на автобус. Путь лежал на запад, туда, куда он сам точно не знал; поездка обошлась ему в 10 долларов четвертаками. Заморыш считал это неплохим стартом. Вот он вышел из автобуса и пошел дальше. Вот уже закончились тротуары, поэтому; чтобы уберечься от едущих по дороге машин, он отступал в кювет.

Солнце стояло высоко в небе. Заморыш успел проголодаться: он порылся в рюкзаке — попался Марс. Съев шоколадку, мальчик понял, что теперь ему хочется пить. Бутылка была уже наполовину пуста, когда он поймал себя на мысли, что воду он хотел расходовать экономно. До побега Заморыш думал, что загородом родники с питьевой водой будут на каждом шагу, но пока не увидел ни одного. Но зато перед ним под широким мостом бежала река.

Заморыш стоял посередине моста и всматривался в коричневого цвета воду. Он помнил кое-что из школы: все реки впадают в море. А он никогда не был на море. Он спустился к самой воде и пошел по течению. Вдоль берега тянулась топкая тропинка, на которой то тут, то там валялись пивные банки или пластиковые пакетики от снеков. Значит, люди тут бывали, но по дороге ему не встретилось ни души.

Вода закончилась.

Заморышу было интересно, ищут ли его уже. Он представлял полицейские машины, вертолеты, собак… Однако он сможет убежать от них. Он доберется до моря.

Местами из воды поднимались большие камни; было слышно, как речная волна с плеском набегала на них. Мимо Заморыша, расправив свои огромные крылья, пролетела голубая цапля; а вот и последние сентябрьские стрекозы. Кое-где еще роились мошки, наслаждаясь последними деньками бабьего лета. Ясное голубое небо начало темнеть, летучая мышь отправилась на свою охоту. Заморыш задумался о ночлеге.

Еще немного – и дорожка раздвоилась. Заморыш пошел по той, которая шла в сторону от реки: он надеялся, что эта тропинка приведет к какому-либо дому или к ферме с заброшенным сараем. Становилось все темнее, и вот он вышел к заброшенной ферме. Дом уж наполовину уже завалился и выглядел пугающе. Заморыш обошел дом кругом и определенно решил, что ничто на свете не заставит его туда войти. Он перелез через сломанный забор и оказался на заброшенном пастбище; решил, что будет спать прямо здесь, в траве, подложив под голову рюкзак.

Он лежал на земле и смотрел на небо. Спать ему совсем не хотелось.

— Они уже ищут меня, — думал он про себя. – И беспокоятся обо мне.

Заморыш представил, как через несколько лет он возвращается домой: он все ближе и ближе подходит к дому – и на лицах родителей и братьев видит радость от долгожданной встречи. Они приветствуют его. Они любят его…

Через несколько часов яркий лунный свет разбудил мальчика. Вокруг было светло, как днем, но все было бледным и бесцветным. Заморыш вспомнил детский стишок о мальчиках и девочках, которые ночью при свете луны пошли играть на улицу, перелезли через городскую ограду… В небе висела полная луна или почти полная: в его воображении лунные пятна складывались так, что напоминали человеческое лицо, вполне даже приветливое.

— Откуда ты пришел? – раздался голос из темноты.

Стараясь сохранить спокойствие, Заморыш сел и осмотрелся. Деревья. Высокая некошеная трава.

— Ты где? Я тебя не вижу.

Заморыш заметил мелькнувшую тень, вон так, рядом с деревом на краю поля. Это был мальчик, такого же возраста, как и сам Заморыш.

— Я сбежал из дома, — ответил Заморыш.

— Вот это да, — сказал мальчик. – Ты, должно быть, очень смелый …

Заморыш улыбнулся: было видно, что он был горд собой как никогда, но он не нашелся, что ответить.

— Не хочешь прогуляться? – спросил мальчик.

— Давай, — Заморыш положил свой рюкзак к столбу забора так, чтобы потом легко найти его.

Мальчик спустились по склону, все дальше и дальше удаляясь от старого фермерского дома.

— В том доме кто-нибудь живет? – спросил Заморыш.

— Не совсем, — ответил незнакомец. У него были светлые тонкие волосы, казавшиеся в лунном свете почти белыми. – Давным-давно жил кто-то, но им здесь не понравилось и они уехали. Потом приехали другие. Но сейчас там никто не живет. Как тебя зовут?

— Дональд, — ответил Заморыш,- но все зовут меня Заморышем. А тебя?

Мальчик словно засомневался.

— Дорогуша, — ответил он.

— Классное имя.

— Раньше у меня было другое имя, но я больше не могу его прочитать, — сказал Дорогуша.

Они протиснулись сквозь огромные старые железные ворота: одна половина была совсем ржавая и была приоткрыта. Мальчики оказались на маленьком лугу у подножья холма.

— Мне здесь нравится, — сказал Заморыш.

На лугу были десятки камней самых разных размеров. Высокие были больше обоих мальчиков, а на маленькие можно было присесть. Некоторые камни были расколоты. Заморыш понял, что это за место, но ему было совсем не страшно. Он любил бывать там.

— Кто здесь похоронен? – спросил он.

— В основном простые люди, — сказал Дорогуша. – Раньше здесь был город – вон за теми деревьями. Потом проложили железную дорогу, станцию построили в соседнем городе. И наш городок, можно сказать, затих, разрушился и исчез. Теперь здесь одни кусты да деревья. Зато можно в них прятаться или лазить по заброшенным домам.

— Эти дома похожи на тот фермерский на холме? – спросил Заморыш. Если так, он не хотел бы оказаться ни в одном из них.

— Нет, — ответил Дорогуша, — никто не забирается в них, кроме меня. Иногда, правда, животные заходят. Я единственный ребенок во всей округе.

— Это я понял, — сказал Заморыш.

— Не хочешь поиграть здесь? — предложил Дорогуша.

— Было бы здорово, — сказал Заморыш.

Стояла чудесная по-летнему теплая октябрьская ночь; в небе царила полная луна — можно было разглядеть любую мелочь.

— Какой из этих камней твой? – спросил Заморыш.

Дорогуша гордо выпрямился, взял Заморыша за руку. Они дошли до самой заросшей части луга. Вместе отодвинули траву, прятавшую камень. На плоской плите были вырезаны даты, говорившие, что плите было больше ста лет. Некоторые цифры были почти полностью стерты, но под ними еще читались слова:

«Дорогому……

Вечная пам….…”

— Спорим, тут было написано “память”, — сказал Дорогуша.

— Согласен, — сказал Заморыш.

Они вышли за ворота, по оврагу дошли до развалин старого города. Среди стен исчезающих домов росли деревья, здания заваливались друг на друга, но Заморышу не было страшно. Мальчики сыграли в прятки. Исследовали территорию около разных домов. Дорогуша показал Заморышу несколько интересных мест, например, старый коттедж в одну комнату. Он сказал, что это самое старое здание в этой части округа. Несмотря на все свою древность, дом был в хорошем состоянии.

— Я неплохо вижу в лунном свете, — сказал Заморыш, — вижу даже здесь, внутри. Я не знал, что это так легко.

— Так и есть, — ответил Дорогуша. – Скоро ты научишься видеть даже в полной темноте.

Заморышу стало завидно: он тоже хотел так уметь.

— Мне нужно в туалет, — сказал он. — Есть где-нибудь поблизости?

На секунду Дорогуша задумался.

— Я не знаю, — признался он, — мне туалет давно не нужен. Здесь, конечно, есть парочка, но в них может быть опасно. Лучше всего сходи в лесу.

— Как медведь, — сказал Заморыш.

Он вышел через заднюю дверь, прошел под деревьями, словно подпиравшими одну из стен домика, и зашел за одно из них. Раньше он никогда не делал это на открытом воздухе. Он почувствовал себя диким животным. Вместо туалетной бумаги воспользовался опавшими листьями. В дом он вернулся через входную дверь. Дорогуша сидел в лучах лунного светa и ждал его.

— Как ты умер? – спросил Заморыш.

— Я заболел, — сказал Дорогуша, — Мама плакала и билась в истерике. Потом я умер.

— Если я останусь с тобой, — сказал Заморыш, — я тоже умру?

— Может быть, — ответил Дорогуша. – Скорее всего.

— Каково это? Быть мертвым?

— Да никак, — признался мальчик, — хуже всего то, что мне не с кем играть.

— Но там, на лугу должно быть много людей, — сказал Заморыш. — Они никогда не играют с тобой?

— Не-а, — ответил Дорогуша, — они почти всегда спят. И даже когда они ходят, их нельзя беспокоить тем, чтобы погулять или поиграть. Им некогда мной заниматься. Ты видишь то дерево?

Это был большой бук. Его гладкая серая кора потрескалась от времени. Дерево росло на месте, где 90 лет назад была главная городская площадь.

— Хочешь взобраться на него? – предложил Дорогуша.

— Не слишком оно высокое?

— О да! Но на него легко залезть. Я покажу тебе.

Залезть на дерево и правда было легко. За трещины в коре можно было держаться как за ручки: мальчики залезли на верхушку как пара обезьянок, пиратов или даже воинов. С верхушки открывался вид на весь мир. На востоке виднелась тонкая линия рассвета.

Все вокруг замерло в ожидании. Ночь была на исходе. Мир задержал дыхание, готовясь проснуться вновь.

— Это был лучший день в моей жизни, — сказал Заморыш.

— И в моей. — Сказал Дорогуша. – Что собираешься делать теперь?

— Не знаю.

Он представил, что он идет навстречу всему миру, идет навстречу морю. Он представил себя несколько лет спустя, уже взрослым и добившимся многого своим трудом. Он стал сказочно богат. Вот он возвращается домой, где все еще живут братья; на своей дорогой машине он подъезжает прямо к дому или приезжает на футбольный матч (в его воображении близнецы так и оставались детьми). Он смотрит на них как бы свысока, но все же по-доброму. И он ведет их: близнецов и родителей — в самый лучший ресторан в городе – и вот тогда бы они поняли, как были к нему несправедливы, как плохо относились к нему. Они бы извинились и заплакали, а он бы в это время не сказал бы ни слова. Ему до последнего хотелось ощутить все их извинения. Потом он бы подарил каждому из них подарок и снова покинул их, но в этот раз уже навсегда.

Это была неплохая мечта.

На самом же деле Заморыш знал, что завтра он продолжит свой путь и завтра или послезавтра его найдут, вернут домой, где на него будут снова кричать, — и все будет так же, как и было всегда, день за днем, час за часом, до скончания времен. Он все так же будет для них Заморышем; единственное, что изменится так это то, что они будут еще больше злиться на него за то, что он осмелился уйти из дома.

— Мне скоро нужно ложиться спать, — сказал Дорогуша и начал спускаться с дерева.

Спускаться оказалось труднее: было не видно, куда поставить ногу, Заморышу приходилось нащупывать хоть какую-то опору. Несколько раз нога его соскальзывала, но так как Дорогуша спускался первым, то подсказывал: «Немного правее, вот сюда». И вот оба мальчика уже стояли на земле целыми и невредимыми.

Светало, луна становилась все бледнее, все сложнее и сложнее было что-либо разглядеть. Они перебрались обратно через овраг. Временами Заморышу казалось, что Дорогуши уже нет рядом, но он ошибался: мальчик ждал его на краю оврага.

На обратном пути к лугу с камнями Заморыш и Дорогуша почти не разговаривали. Заморыш положил руку на плечо мальчику, и так они шли по холму, нога в ногу.

— Ну что ж, — сказал Дорогуша, — спасибо тебе, что пришел.

— Я хорошо провел время, — ответил Заморыш.

Где-то далеко в лесу запела птица.

— А что, если я захочу остаться?.. — выпалил Заморыш. Затем он остановился. «Тогда у меня, скорее всего, не будет второго шанса. Я никогда не увижу море. Они меня не отпустят», — подумал он.

Дорогуша молчал. Светлело. Лес наполнялся пением птиц.

— Я не смогу тебе с этим помочь, — сказал Дорогуша в конце концов, — но смогут они.

— Кто?

— Те, в доме, — Дорогуша показал на тот самый полуразваленный фермерский дом с разбитыми окнами. Рассвет вырисовывал очертания дома, но он не становился менее пугающим.

Заморыш задрожал от страха.

— Там есть люди? – спросил он. – Мне казалось, ты сказал, что в нем никто не живет.

— И да, и нет, — ответил Дорогуша. — Я сказал, что там никто не живет, но не говорил, что дом пустует. Это разные вещи.

Дорогуша посмотрел на небо: «Мне пора». Он пожал руку Заморыша — и исчез.

Заморыш остался один, он стоял на небольшом кладбище, на рассвете, слушая пение первых утренних птиц.

К фермерскому дому по холму одному подниматься было труднее.

Заморыш нашел свой рюкзак ровно там, где оставил его; он съел свой последний Милки-Вей и долго смотрел на старый дом. Ему казалось, что пустые окна фермы наблюдают за ним.

Там, внутри дома было намного темнее. Даже слишком темно.

Заморыш дошел до дома через поросший сорняками двор. Дверь в дом еле-еле держалась на петлях. Заморыш остановился: он сомневался, стоило ли ему заходит в дом. Он чувствовал запах сырости, гнили и чего-то еще, поднимавшегося от земли. Ему послышалось, что в подвале или на чердаке кто-то есть. Какое-то шарканье. Или кто-то прыгает. Сложно сказать.

Заморыш вошел в дом.

…Братья-месяцы начали понемногу расходиться. Потягиваясь и зевая, кто сам по себе, кто вдвоем, кто втроем, они растворялись в лесной тьме, пока у костра не остались только Октябрь и его сосед.

— В следующий раз будет твой черед рассказывать историю, — сказал Октябрь.

— Знаю, — ответил ноябрь, помогая Октябрю встать. У Ноября было бледное лицо и тонкие губы.

— Мне нравятся твои истории. Мои всегда какие-то слишком мрачные.

— Я так не думаю, — сказал Октябрь. – Просто твои ночи длиннее. И ты холоднее.

— Если так, — сказал Ноябрь, – то все не так плохо. Ведь всё же мы такие, какие есть.

— В том-то и дело, брат, — сказал Октябрь.

Взявшись за руки, они пошли прочь от янтарных углей костра, унося с собой во тьму свои истории.

October in the Chair, Neil Gaiman

October was in the chair, so it was chilly that evening, and the leaves were red and orange and tumbled from the trees that circled the grove. The twelve of them sat around a campfire roasting huge sausages on sticks, which spat and crackled as the fat dripped onto the burning applewood, and drinking fresh apple cider, tangy and tart in their mouths.

<...>

There was a boy, October said, who was miserable at home, although they did not beat him. He did not fit well, not his family, his town, nor even his life. He had two older brothers, who were twins, older than he was, and who hurt him or ignored him, and were popular. They played football: some games one twin would score more and be the hero, and some games the other would. Their little brother did not play football. They had a name for their brother. They called him the Runt.

They had called him the Runt since he was a baby, and at first their mother and father had chided them for it.

The twins said, “But he is the runt of the litter. Look at him. Look at us.” The boys were six when they said this. Their parents thought it was cute. A name like the Runt can be infectious, so pretty soon the only person who called him Donald was his grandmother, when she telephoned him on his birthday, and people who did not know him.

Now, perhaps because names have power, he was a runt: skinny and small and nervous. He had been born with a runny nose, and it had not stopped running in a decade. At mealtimes, if the twins liked the food, they would steal his; if they did not, they would contrive to place their food on his plate and he would find himself in trouble for leaving good food uneaten.

Their father never missed a football game, and would buy an ice cream afterward for the twin who had scored the most, and a consolation ice cream for the other twin, who hadn’t. Their mother described herself as a newspaperwoman, although she mostly sold advertising space and subscriptions: she had gone back to work full-time once the twins were capable of taking care of themselves.

The other kids in the boy’s class admired the twins. They had called him Donald for several weeks in first grade, until the word trickled down that his brothers called him the Runt. His teachers rarely called him anything at all, although among themselves they could sometimes be heard to say that it was a pity the youngest Covay boy didn’t have the pluck or the imagination or the life of his brothers.

The Runt could not have told you when he first decided to run away, nor when his daydreams crossed the border and became plans. By the time that he admitted to himself he was leaving he had a large Tupperware container hidden beneath a plastic sheet behind the garage containing three Mars bars, two Milky Ways, a bag of nuts, a small bag of licorice, a flashlight, several comics, an unopened packet of beef jerky, and thirty-seven dollars, most of it in quarters. He did not like the taste of beef jerky, but he had read that explorers had survived for weeks on nothing else; and it was when he put the packet of beef jerky into the Tupperware box and pressed the lid down with a pop that he knew he was going to have to run away.

He had read books, newspapers, and magazines. He knew that if you ran away you sometimes met bad people who did bad things to you; but he had also read fairy tales, so he knew that there were kind people out there, side by side with the monsters.

The Runt was a thin ten-year-old, small, with a runny nose and a blank expression. If you were to try and pick him out of a group of boys, you’d be wrong. He’d be the other one. Over at the side. The one your eye slipped over.

All through September he put off leaving. It took a really bad Friday, during the course of which both of his brothers sat on him (and the one who sat on his face broke wind and laughed uproariously), for him to decide that whatever monsters were waiting out in the world would be bearable, perhaps even preferable.

Saturday, his brothers were meant to be looking after him, but soon they went into town to see a girl they liked. The Runt went around the back of the garage and took the Tupperware container out from beneath the plastic sheeting. He took it up to his bedroom. He emptied his schoolbag onto his bed, filled it with his candies and comics and quarters and the beef jerky. He filled an empty soda bottle with water.

The Runt walked into town and got on the bus. He rode west, ten-dollars-in-quarters’ worth of west, to a place he didn’t know, which he thought was a good start, then he got off the bus and walked. There was no sidewalk now, so when cars came past he would edge over into the ditch, to safety.

The sun was high. He was hungry, so he rummaged in his bag and pulled out a Mars bar. After he ate it he found he was thirsty, and he drank almost half of the water from his soda bottle before he realized he was going to have to ration it. He had thought that once he got out of the town he would see springs of fresh water everywhere, but there were none to be found. There was a river, though, that ran beneath a wide bridge.

The Runt stopped halfway across the bridge to stare down at the brown water. He remembered something he had been told in school: that, in the end, all rivers flowed into the sea. He had never been to the seashore. He clambered down the bank and followed the river. There was a muddy path along the side of the riverbank, and an occasional beer can or plastic snack packet to show that people had been that way before, but he saw no one as he walked.

He finished his water.

He wondered if they were looking for him yet. He imagined police cars and helicopters and dogs, all trying to find him. He would evade them. He would make it to the sea.

The river ran over some rocks, and it splashed. He saw a blue heron, its wings wide, glide past him, and he saw solitary end-of-season dragonflies, and sometimes small clusters of midges, enjoying the Indian Summer. The blue sky became dusk-gray, and a bat swung down to snatch insects from the air. The Runt wondered where he would sleep that night.

Soon the path divided, and he took the branch that led away from the river, hoping it would lead to a house or to a farm with an empty barn. He walked for some time, as the dusk deepened, until at the end of the path he found a farmhouse, half tumbled-down and unpleasant-looking. The Runt walked around it, becoming increasingly certain as he walked that nothing could make him go inside, and then he climbed over a broken fence to an abandoned pasture, and settled down to sleep in the long grass with his schoolbag for his pillow.

He lay on his back, fully dressed, staring up at the sky. He was not in the slightest bit sleepy.

“They’ll be missing me by now,” he told himself. “They’ll be worried.”

He imagined himself coming home in a few years’ time. The delight on his family’s faces as he walked up the path to home. Their welcome. Their love….

He woke some hours later, with the bright moonlight in his face. He could see the whole world—as bright as day, like in the nursery rhyme, but pale and without colors. Above him, the moon was full, or almost, and he imagined a face looking down at him, not unkindly, in the shadows and shapes of the moon’s surface.

A voice said, “Where do you come from?”

He sat up, not scared, not yet, and looked around him. Trees. Long grass. “Where are you? I don’t see you.”

Something he had taken for a shadow moved, beside a tree on the edge of the pasture, and he saw a boy of his own age.

“I’m running away from home,” said the Runt.

“Whoa,” said the boy. “That must have taken a whole lot of guts.”

The Runt grinned with pride. He didn’t know what to say.

“You want to walk a bit?” said the boy.

“Sure,” said the Runt. He moved his schoolbag so it was next to the fence post, so he could always find it again.

They walked down the slope, giving a wide berth to the old farmhouse.

“Does anyone live there?” asked the Runt.

“Not really,” said the other boy. He had fair, fine hair that was almost white in the moonlight. “Some people tried a long time back, but they didn’t like it, and they left. Then other folk moved in. But nobody lives there now. What’s your name?”

“Donald,” said the Runt. And then, “But they call me the Runt. What do they call you?”

The boy hesitated. “Dearly,” he said.

“That’s a cool name.”

Dearly said, “I used to have another name, but I can’t read it anymore.”

They squeezed through a huge iron gateway, rusted part open, part closed, and they were in the little meadow at the bottom of the slope.

“This place is cool,” said the Runt.

There were dozens of stones of all sizes in the small meadow. Tall stones, bigger than either of the boys, and small ones, just the right size for sitting on. There were some broken stones. The Runt knew what sort of a place this was, but it did not scare him. It was a loved place.

“Who’s buried here?” he asked.

“Mostly okay people,” said Dearly. “There used to be a town over there. Past those trees. Then the railroad came and they built a stop in the next town over, and our town sort of dried up and fell in and blew away. There’s bushes and trees now, where the town was. You can hide in the trees and go into the old houses and jump out.”

The Runt said, “Are they like that farmhouse up there? The houses?” He didn’t want to go in them, if they were.

“No,” said Dearly. “Nobody goes in them, except for me. And some animals, sometimes. I’m the only kid around here.”

“I figured,” said the Runt.

“Maybe we can go down and play in them,” said Dearly.

“That would be pretty cool,” said the Runt.

It was a perfect early October night: almost as warm as summer, and the harvest moon dominated the sky. You could see everything.

“Which one of these is yours?” asked the Runt.

Dearly straightened up proudly and took the Runt by the hand. He pulled him to an overgrown corner of the field. The two boys pushed aside the long grass. The stone was set flat into the ground, and it had dates carved into it from a hundred years before. Much of it was worn away, but beneath the dates it was possible to make out the words

DEARLY DEPARTED

WILL NEVER BE FORG

“Forgotten, I’d wager,” said Dearly.

“Yeah, that’s what I’d say, too,” said the Runt.

They went out of the gate, down a gully, and into what remained of the old town. Trees grew through houses, and buildings had fallen in on themselves, but it wasn’t scary. They played hide and seek. They explored. Dearly showed the Runt some pretty cool places, including a one-room cottage that he said was the oldest building in that whole part of the county. It was in pretty good shape, too, considering how old it was.

“I can see pretty good by moonlight,” said the Runt. “Even inside. I didn’t know that it was so easy.”

“Yeah,” said Dearly. “And after a while you get good at seeing even when there ain’t any moonlight.”

The Runt was envious.

“I got to go to the bathroom,” said the Runt. “Is there somewhere around here?”

Dearly thought for a moment. “I don’t know,” he admitted. “I don’t do that stuff anymore. There are a few outhouses still standing, but they may not be safe. Best just to do it in the woods.”

“Like a bear,” said the Runt.

He walked out the back, into the woods that pushed up against the wall of the cottage, and went behind a tree. He’d never done that before, in the open air. He felt like a wild animal. When he was done he wiped himself off with fallen leaves. Then he went back out the front. Dearly was sitting in a pool of moonlight, waiting for him.

“How did you die?” asked the Runt.

“I got sick,” said Dearly. “My maw cried and carried on something fierce. Then I died.”

“If I stayed here with you,” said the Runt, “would I have to be dead, too?”

“Maybe,” said Dearly. “Well, yeah. I guess.”

“What’s it like? Being dead?”

“I don’t mind it,” admitted Dearly. “Worst thing is not having anyone to play with.”

“But there must be lots of people up in that meadow,” said the Runt. “Don’t they ever play with you?”

“Nope,” said Dearly. “Mostly, they sleep. And even when they walk, they can’t be bothered to just go and see stuff and do things. They can’t be bothered with me. You see that tree?”

It was a beech tree, its smooth gray bark cracked with age. It sat in what must once have been the town square, ninety years before.

“Yeah,” said the Runt.

“You want to climb it?”

“It looks kind of high.”

“It is. Real high. But it’s easy to climb. I’ll show you.”

It was easy to climb. There were handholds in the bark, and the boys went up the big beech like a couple of monkeys or pirates or warriors. From the top of the tree one could see the whole world. The sky was starting to lighten, just a hair, in the east.

Everything waited. The night was ending. The world was holding its breath, preparing to begin again.

“This was the best day I ever had,” said the Runt.

“Me too,” said Dearly. “What you going to do now?”

“I don’t know,” said the Runt.

He imagined himself going on across the world, all the way to the sea. He imagined himself growing up and growing older, bringing himself up by his bootstraps. Somewhere in there he would become fabulously wealthy. And then he would go back to the house with the twins in it, and he would drive up to their door in his wonderful car, or perhaps he would turn up at a football game (in his imagination the twins had neither aged nor grown) and look down at them, in a kindly way. He would buy them all, the twins, his parents, a meal at the finest restaurant in the city, and they would tell him how badly they had misunderstood him and mistreated him. They apologized and wept, and through it all he said nothing. He let their apologies wash over him. And then he would give each of them a gift, and afterward he would leave their lives once more, this time for good.

It was a fine dream.

In reality, he knew, he would keep walking, and be found tomorrow or the day after that, and go home and be yelled at, and everything would be the same as it ever was, and day after day, hour after hour until the end of time he’d still be the Runt, only they’d be mad at him for having dared to walk away.

“I have to go to bed soon,” said Dearly. He started to climb down the big beech tree.

Climbing down the tree was harder, the Runt found. You couldn’t see where you were putting your feet and had to feel around for somewhere to put them. Several times he slipped and slid, but Dearly went down ahead of him and would say things like “A little to the right, now,” and they both made it down just fine.

The sky continued to lighten, and the moon was fading, and it was harder to see. They clambered back through the gully. Sometimes the Runt wasn’t sure that Dearly was there at all, but when he got to the top, he saw the boy waiting for him.

They didn’t say much as they walked up to the meadow filled with stones. The Runt put his arm over Dearly’s shoulder, and they walked in step up the hill.

“Well,” said Dearly. “Thanks for coming over.”

“I had a good time,” said the Runt.

“Yeah,” said Dearly. “Me too.”

Down in the woods somewhere a bird began to sing.

“If I wanted to stay—?” said the Runt, all in a burst. Then he stopped. I might never get another chance to change it, thought the Runt. He’d never get to the sea. They’d never let him.

Dearly didn’t say anything, not for a long time. The world was gray. More birds joined the first.

“I can’t do it,” said Dearly, eventually. “But they might.”

“Who?”

“The ones in there.” The fair boy pointed up the slope to the tumbledown farmhouse with the jagged, broken windows, silhouetted against the dawn. The gray light had not changed it.

The Runt shivered. “There’s people in there?” he said. “I thought you said it was empty.”

“It ain’t empty,” said Dearly. “I said nobody lives there. Different things.” He looked up at the sky. “I got to go now,” he added. He squeezed the Runt’s hand. And then he just wasn’t there any longer.

The Runt stood in the little graveyard all on his own, listening to the birdsong on the morning air. Then he made his way up the hill. It was harder by himself.

He picked up his schoolbag from the place he had left it. He ate his last Milky Way and stared at the tumbledown building. The empty windows of the farmhouse were like eyes, watching him.

It was darker inside there. Darker than anything.

He pushed his way through the weed-choked yard. The door to the farmhouse was mostly crumbled away. He stopped at the doorway, hesitating, wondering if this was wise. He could smell damp, and rot, and something else underneath. He thought he heard something move, deep in the house, in the cellar, maybe, or the attic. A shuffle, maybe. Or a hop. It was hard to tell.

Eventually, he went inside.

<...>

They got up from the fireside, stretching and yawning, and walked away into the wood, in ones and twos and threes, until only October and his neighbor remained.

“Your turn in the chair next time,” said October.

“I know,” said November. He was pale and thin-lipped. He helped October out of the wooden chair. “I like your stories. Mine are always too dark.”

“I don’t think so,” said October. “It’s just that your nights are longer. And you aren’t as warm.”

“Put it like that,” said November, “and I feel better. I suppose we can’t help who we are.”

“That’s the spirit,” said his brother. And they touched hands as they walked away from the fire’s orange embers, taking their stories with them back into the dark.