1
Они называли себя неслезаемыми. Не потому, что они сами так решили, а потому, что так решили те, кто придумал кровати.
Он проснулся от того, что кровать шаталась. Это было неправильно. Он опустил голову и увидел того, кто жил ярусом ниже; тот прыгал на подушках, сбивая перья так, что они летали в воздухе, будто маленькие самолётики. Покрывало было скомканно и неумело спрятано под кровать – чтобы не мешало; однако белый краешек выглядывал, точно голова змеи.
— Эй, – сказал герой шёпотом, – прекрати! Спать не даёшь уже который день.
— А тебе бы всё спать и спать.
— Мне нужно набираться сил перед походом. Я здесь один, кто готов вас кормить!
— Да ладно тебе, герой!
Человек с нижнего яруса продолжил прыгать, а кровать шаталась всё сильней и сильней. Она раскачивалась, как неваляшка, возвращаясь в исходное положение и снова заваливаясь, будто пьяница, который еле держится на ногах. Кровать раскачивалась так сильно, что люди на нижних ярусах казались расплывчатыми пятнами. Деревянный каркас трещал и опасно прогибался, словно спина пожилого человека.
— Хватит! – крикнул он своему соседу снизу, и кровать встала. – Спасибо.
Герой снова улёгся, укутавшись с ног, до головы. Вот оно – блаженство: когда ты спокойно отстаиваешь свой сон, набираешься сил, а голоса снизу до тебя даже не доносятся. И ты слышишь их отдалённое рявканье, проваливаясь куда-то вниз, всё глубже и глубже. Тревога, только что сжимавшая грудь, отпускала. На её место приходило что-то мягкое и доброе.
Потом стали приходить мысли: так легче засыпается. Он думал о том, как вкусно поест… как его снова будут встречать ликованием другие сокамерники, жать руку через проём в кровати и гордо смотреть. Что могло быть лучше этого – он не знал.
Добрые и красочные мысли навещали его недолго. Сон начал путаться с чем-то реальным, но сама явь отсутствовала. Ещё секунду назад его встречали криками «Ура герою!» и жали руки через проёмы в кроватях – и вдруг вместо рукопожатий холод и пот окутывали кожу, а половицы под ногами трещали, проваливаясь в пустоту. Чувство защиты оборачивалось тошнотворной, но почему-то сладкой тревогой. «Что такое? – подумал герой, поморщившись в полусне. – Что происходит? Верните меня в кровать! Скорей же! Они идут!» Веки потяжелели; глаза зашевелились, захотев открыться и убедится, что всё вокруг безопасно. Он затрясся мелкой лихорадочной дрожью, но всё равно не смог противостоять этим мыслям: они накрыли его, словно цунами. Смертоносное видение неизбежной боли преследовало его до тех пор, пока силы век не ослабились и глаза не открылись. Внутри работал молот, равномерно и отточено, придавая железу нужную форму. Дыхание на секунду исчезло, после чего лёгкие превратились в насос. «Пора», – понял он и убрал от себя покрывало.
Коснувшись ногой первой кроватной ступеньки, герой увидел на подушке мокрое пятно. Потрогал голову – сухая. Провёл пальцами по щеке: ни следа влаги. «Неслезаемый» – подумал он с горечью, хотя никто из них не плакал. Удары внутри прекратились, и сердце снова заработало в привычном темпе. «Интересно…» – подумал он и продолжил спускаться.
— О!.. – воскликнул человек с нижнего яруса, увидав ноги своего соседа. – Уже? Ты же хотел спать. Я даже успокоился ради тебя…
— Да если б не успокоился, я бы тебя успокоил, – сказал сгорбленный человек на другой кровати. – Жрать хочется, а ты спать не даёшь человеку. Я бы посмотрел на тебя, там (он указал на огромную деревянную дверь), как бы ты совладал… и что бы принёс.
— Оставь его, – сказал герой. – Когда-то он навеселится и тоже осознает всю катастрофу нашего положения.
Сгорбленный замолчал. Он лишь фыркнул и злобно прищурился на прыгающего. Его бровь дрогнула, и, продержав взгляд на соседе по кровати, он улёгся набок, сложив руки крестом. Герой остановился на последней ступеньке перед полом, и его левая икра задрожала.
— Будто впервые? – спросил человек с нижнего яруса, увидев это.
Тот же ничего не сказал, а лишь кивнул и медленно и очень аккуратно опустил ногу на холодный деревянный пол.
— Удачи тебе! – заговорили голоса ото всех кроватей. Повсюду высунулись головы, провожающие тяжело ступавшего героя к двери. – Возвращайся!
Этот ритуал проходил достаточно часто. Никто из провожающих не называл героя по имени – потому что имён не было. Только кровати. Но когда он доходил до двери, прислушиваясь, будто животное на водопое, к каждому звуку, кто-нибудь обязательно шептал в след: «Неслезаемый». Это слово пролетало по всей комнате, как проклятье… или как единственное, что у них осталось.
2
Дверь медленно отворилась, и перед героем проступил огромный пустой коридор, который встретил его тишиной. Голоса за спиной давно стихли. Он стоял босиком на холодном полу, прислушиваясь. Всё было тихо.
Первый шаг – половица не хрустнула.
Второй шаг – молчание.
Третий – тишина.
На четвёртый шаг пол под ногой героя просел, и вот-вот раздалось б противное «ХР-РС», но всё обошлось. Казалось, ступил бы он на сантиметр правее или левее – его бы выдал звук и пришлось бы идти назад, ибо герой никогда не рисковал. Где-то справа, за глухой стенкой, мерно гудело что-то электрическое – вентилятор, или холодильник, или телевизор. Где-то слева, далеко, почти на пределе слышимости, вода капала в раковину, напоминая тиканье огромных маятниковых часов. Каждое «кап» отдавалось где-то в затылке, словно туда вонзалась игла, и герой поймал себя на том, что дышит в ритм этим каплям.
Надзиратели молчали, и это было хорошо. Он точно не знал, что они сейчас делают. Может, спали, или смотрели телевизор, или делали вид, что ничего не делают. В любом случае, это было не важно. Они были за этой глухой стеной, но не здесь.
Комната героя оставалась далеко позади. С каждый шагом пол леденел всё сильней; и с каждый шагом в мыслях у героя было: «Неслезаемые. Чем дальше – тем опасней. Дойдёшь до середины – и обратного пути нет. Не попадись!..»
Он шёл на цыпочках, почти невесомо, перенося вес с пятки на носок, с носка – на подушечки пальцев, словно на болоте, щупая ими половицы. Это было трудно, но иного выхода не оставалось. В его шагах таилась особая, выверенная годами тактика «хода», которая теперь стала частью его жизни – как дыхание или моргание.
Половина пути уже пройдено, а сердце продолжало спокойно биться, и это было самым страшным. Именно этот темп пугал его больше, чем если бы он ускорился в сотни раз. Это спокойствие, эта тишина были обманчивы. Но он знал, что если сейчас запаникует, если ускорит шаг, половица под его ногами может скрипнуть; ноги могут стать ватными, дыхание сорвётся, и он либо побежит, либо упадёт.
Коридор тянулся вперёд, огромный, пустой, с одинаковыми дверьми по обе стороны. Все они были закрыты, но герой представлял, что могло быть за ними: там спали другие, такие, как он… как те, кто провожал его на это опасное приключение. Эти люди… может, они тоже сейчас провожают своих героев, а может, уже проводили, а сейчас ждут возвращения. «Сейчас они не важны, – думал он. – Сейчас важен только я… и пол. На моём месте они бы обо мне не думали.» Но мысли не могли заставить героя не считать двери.
Первая дверь.
Вторая дверь.
Третья дверь.
Четвёртая… Они все до жути одинаковые. Он считал их несознательно, будто баранов, прыгающих через забор, перед сном. Счёт успокаивал, заставлял ноги двигаться плавней и чувствовать пол каждой клеточкой кожи. Движение обретало структуру, превращая бесконечный коридор в последовательность преодолённых отрезков.
Впереди показалась дверь в кухню. Ему надо было туда: там безопасно… там можно расслабится, взять еды и приготовится на обратный поход в комнату. Герою было страшно, но вместе со страхом в груди разрасталось что-то ещё. Это чувство разливалось по телу, словно мёд: сладостно, но неприятно липко. Оно всегда приходило, когда герой был здесь, на этой стадии пути; когда он был один, босиком, балансируя на границе звука и тишины. Зарождалось где-то в животе, поднималось к рёбрам, пером щекоча изнутри. И в такие моменты он чувствовал себя… живым? Герой не знал, но точно ощущал, что на кровати – он другой; на кровати он просто существовал: ел, спал, дышал, разговаривал. Но это было всё равно, что вода в стоячем пруду – без движения, вкуса и памяти. Здесь же его будто трогала невидимая рука, которая превращала его кукольное и неживое тело в сгусток энергии, эмоций и чувств. Что это было? Страх? Нет… кроме него было что-то приятно веселящее, безумное и ни с чем не сравнимое. Каждый его шаг стоил нечеловеческого усилия, но вместе с тем он словно возрождал в герое сущность. Каждый сантиметр пола говорил: «Ты здесь. Ты пойдёшь. Ты можешь.» И он сделал ещё шаг, и ещё, и ещё.
Коридор начал медленно поворачивать направо. Здесь стены были другими – не гладкими, а шершавыми, с мелкими трещинками, в которые пролезали лишь обгрызенные ногти героя. Эти трещины помогали замереть и устоять на одном месте, когда тело слишком сильно трясётся. Но главное отличие – аромат. Он менялся постепенно и так плавно, что ты и сам перестаёшь замечать, как терпкий, словно гранатовый сок, запах, смешавшийся с солёным и ядрёным потом, становится мягким и сладким, напоминавшим печёное яблоко. Он улиткой прилипал к коже, делая её немного влажной.
Герой остановился и закрыл глаза. Вдохнул. «Вот оно – спасение, – подумал он. – Совсем рядом… Ещё чуть-чуть, и я почти пришёл.» Глаза сами открылись, а ноги самовольно зашагали быстрее. Запах разбудил что-то в желудке, и тело само потянулось вперёд. Но стоит неаккуратной половице просесть и чуть-чуть хрустнуть, как сотни мурашек пробегают по спине, окутывая её, словно пчёлы, а на лбу выступает капля пота, которая, щекоча, стекает по виску. И тут самовольность и смелость тела пропадают, оставляя героя один на один со сладким и одновременно кислым страхом.
Герой толкнул дверь, забежал и тихо захлопнул её обратно. Кухня приняла его. От сердца отлегло, лёгкие громко выдохнули. И тут рука нервно затряслась, а внутри всё захохотало, и этот смех уже подступал к горлу, чтобы вырваться наружу и залить всю кухню, как за спиной героя раздался голос:
— Привет, – сказал он дрогнув. – Заходи, не стой.
Герой обернулся. Где-то на дне сознания затлела тревога, которая сразу разгорелась в пожар. Перед ним на корточках сидел человек. Рядом с ним – открытый ящик с овощами.
— Долго тебя не было, – сказал человек, когда герой подошёл ближе. – Думали, не придёшь сегодня.
— Не спалось. – Отвечал герой. – И потом, вы же знаете, как это бывает. Тем более из моей комнаты я – единственный, кто на это идёт.
— Что бы они без тебя делали! – сказал человек, поднимаясь с корточек. Он махнул рукой в сторону плиты, на которой кипела кастрюля, а в ней что-то булькало. – Угощайся.
Герой кивнул на кастрюлю, спрашивая: что там; но вместо ответа получил лишь поднятые на лоб брови и ехидный, играющий взгляд. В кастрюле оказалась картошка.
— Как там у вас? – спросил герой, взяв её, дуя и перебрасывая с руки на руку. – Слышно было, что утром кто-то кричал. Не ваш?
— Не знаю. Я проснулся уже позже. – Человек тревожно помолчал, будто что-то вспоминая. – Но, если кричали, значит… на одного смельчака меньше.
Герой замер с полуочищенной, уже немного остывшей картошкой в руках.
— Рано или поздно, – продолжил человек, – нас всех поймают. И тогда придётся идти новым… или тем, кто этого не хочет. У нас в комнате кроме меня есть ещё люди, кто ходил и кто готов, а у тебя…
— В любом случае, если поймают, мне будет уже не до них. Пока они со мной на кроватях – мы не сами по себе.
— Благородство – лучшее, что у нас осталось, – человек протянул герою мешок. – Собирай, – сказал он, – скоро должны прийти ещё.
Тот, ничего не сказав, начал складывать продукты, часто поглядывая на кипящую кастрюлю. Он жадно запихивал всё, что видел, слыша на дне мешка хруст перцев и огурцов, которые трескались под весом другой еды.
— А ты не идёшь? – спросил он человека.
— Я позже. Хочу ещё немного побыть здесь… а не на кровати.
Герой кивнул, закинул мешок на плечи, закрепил его с помощью верёвок и, последний раз взглянув на своего брата по несчастью, открыл дверь в коридор.
Назад он шёл быстрее. На цыпочках. Всегда на цыпочках.
3
Он проснулся от крика, не сразу поняв: сон ли это или нет. Рядом лежала картошка после похода на кухню. Герой опустил голову вниз – на соседей по кровати – и увидел линию из голов. Крик повторился, ворвавшись в комнату так нежно и плавно, как нож, входящий в сливочное масло.
Сначала ему действительно померещилось, что это сон, но потом он понял: «Не может быть». Герой сел, свесив ноги. Крик повторился, ещё громче, пронзительней, мучительней. По телу пробежал холодок, а в полуоткрытом рте повеяло чем-то мертвенно-леденящим. Все конечности словно окаменели, превратились в вату. Нащупав картошку рядом, герой прижал её к зубам. Пустой, но в то же время страстно-горячий и жаждущий ответа взгляд устремился на дверь. Зрачки увеличились, как у кошки, только что увидевшей в темноте нечто. Все, кто был в комнате, тяжело задышали. Они не раз уже слышали подобные крики, но никогда не могли привыкнуть. Новое «А-А-А-А» отзывалось у них в разуме пещерным эхом, заставляя снова и снова прокручивать его у себя в голове.
Кто-то внизу встал на кровать, стукнувшись головой о деревянный каркас; кто-то – зашептал. Крик повторился. В нём было то, что герой уже слышал однажды – давно, когда только начинал слезать, когда ещё не знал, где можно ступить, а где нельзя. И тогда он часто представлял себя на место кричащего… да и сейчас ему не давали покоя эти видения. Это был человек, с которым он встретился на кухне… практически только что. Его быстро взяли за правую руку, обхватили пальцами запястье, легко, почти нежно, как берут ребёнка за руку, чтобы перевести через дорогу. Потом другой рукой – локоть, и прижали предплечье к полу коленом. Человек начинал дышать чаще, понимая, что сейчас будет. Его руку приподняли – сперва немного, не рывком, а плавно и медленно. Кисть оторвалась от пола, за ней – предплечье. Но локоть всё ещё был зажат коленом, и это создавало точку опоры. Кисть человека тянули вверх и чуть в сторону, и угол между предплечьем и плечом становился всё больше… больше и больше…
Локоть, зажатый коленом, начал выгибаться. Там, где сустав, появилась странная, неправильная выпуклость. Кожа натянулась, побелела и стала почти прозрачной, что под ней можно было разглядеть то, что уже давно быть видимым – головку кости, которая давила изнутри, искала выход, упиралась в суставную сумку, растягивала связки, превращая их в тонкие белые струны, готовые лопнуть в любую секунду. И тут клеточки кожи начали расходиться, словно старые швы. Это напоминало крыс, которые, подгоняемые жаром, прогрызают плоть изнутри, пытаясь вырваться наружу. И вот они уже шевелят зубами остатки мяса, добираясь до внешней красоты, готовые вырваться, как хочет вырваться эта головка кости…
И раздался хруст.
Герой будто услышал его… даже через крик. Это не был один звук – это была симфония – короткая, отрывистая, напоминающая «Sauté» в балете – короткие и резкие прыжки. Рука стала другой. На том месте, где должен был быть сустав теперь была пустота. Не просто провал – искажение, отрицание того, что здесь когда-то было соединение. Предплечье и плечо больше не принадлежали друг другу. Они были отдельными предметами, соединёнными только кожей… и то – не на долго.
Хруст и звук лопнувшего шарика.
Кость торчала из руки. Её белый влажный конец красиво выходил из плоти острым наконечником. На полу, рядом с человеком – кровь. Она аппетитно блестела на свету, отражаясь в мертвенно-бледных глазах героя… Он всё видел это перед собой, хотя никогда не бывал по ту сторону двери в такие моменты.
Когда рука опускалась, любой подверженный наказанию уже не кричал. Он лежал либо мёртвый, либо полумёртвый – и не от смертельной раны. От шока, который, словно молния, ударил в него со всей силы.
— Лежите! – кто-то внизу героя яростно шепнул, и кровати затряслись.
Верхний ярус снова зашатался, неприятно поклонившись двери.
— Лежите же! – повторил голос. – И не шумите.
4
После тишины герой не спал. Он лежал, уткнувшись взглядом в бесконечный потолок. «Что стало с человеком? Когда поймают следующего? Когда поймают меня?..» – думал он, покусывая губу. Лицо посерело, обрело почти что цвет шёрстки мыши. Взгляд потух. Из ещё недавно активного, полного гордости за самого себя, человека получился живой кусок мяса. Тело окутала мелкая странная дрожь, которая не посещала героя даже в моменты «цыпочек». Внизу кто-то зашевелился: он, видимо, тоже думал… и представлял. Герой продолжал лежать, прижав уже холодную картошку к груди. Мысли не утихали, продолжая роится в голове. Сон пришёл лишь через два часа.
***
Герой проснулся от того, что кровать снова начала шататься. «Сколько можно?..» – подумал он, протирая глаза и случайно уронив картошку. Нагнувшись за ней, он увидел: почти все члены комнаты стояли на полу. Их лица были покойны, почти что как у мертвецов, но глаза источали лучи траура. Каждый из них с ювелирной аккуратностью блуждал по комнате, будто изучая её, ожидая других слезающих. В движениях людей не было резкости или чрезмерной усталости и лени; они были обычны… как на похоронах.
Герой начал слезать с кровати. Сейчас он не чувствовал того сладостного чувства страха, и икра на его ноге не дёргалась; однако холод от пола никуда не делся, пронзив все клеточки кожи его ступней.
— С добрым утром, – сказал один из соседей. – Мы готовы, – добавил он после минутной паузы, опустив глаза на ноги героя.
— Начинаем?
В комнате резко все остановились, обратив свои взгляды на дверь, будто на священного идола. «Что происходит?» – подумал герой, и уже хотел было открыть рот, чтобы спросить, но эту мысль сразу перебили десятки голос:
Ложись на дно великого песка,
Где время не течёт и нет ветров.
Твоя ладонь теперь пуста, легка,
Как пепел от несбывшихся костров.
– запели они.
И тут все одной гурьбой направились к двери, всё торжественней и громче тянув слова. И герой понял: не надо слов… только тех, что звучат в песне. Он стоял, оглядывая знакомые лица, которые сейчас были совершенно иные, будто переродившиеся; он смотрел и чувствовал не то гордость, не то печаль. И, посмотрев на свои ладони, герой прошептал: «Неслезаемые». Его голос струёй вырвался из глотки, поддерживая своих товарищей. Он пел, протягивая ноты, а в горле дрожали слёзы. Его ноги смело потянулись вперёд – в коридор. Уже некоторые из его соседей вышли туда, не останавливаясь петь. Они ждали. Они верили…
Больше герой не помнил ничего. Последнее, что он видел – вздымающиеся кверху подбородки его соседей по кровати, их открытые рты и серые, поникшие глаза. Теперь этот коридор не был так сладостно страшен. Герой ужаснулся: он был обычный. Эти стены… двери и пол – ничего ужасающего.
Темнота. Песня оборвалась. Кровати снова стали заполнять пространство; верхние ярусы не переставали кланяться полу и горбатится. Подушки и наволочки вернули себе прежнюю функцию «вещи», которую Неслезаемые всегда использовали не по назначению. И тогда герой понял: что бы не было циклично, как бы система этого мира не давила на них, обыкновенных людей, они всегда будут возвращаться в кровати, на цыпочках пробираться на кухню, красть еду… и жить. Что ещё остаётся? Боятся? Бороться? Но если любая борьба и протест снова приводят к кроватям… Если кровати всегда будут в их мире, в их жизнях и сознании… в чем тогда смысл?
Неслезаемые так и остались неслезаемыми. И, наверно, до сих пор крадут картошку и на цыпочках пробираются к кухне – в вечном протесте и сладостном страхе.
Конец.
