И почему порою мы с вами
Так жестоки к неопытным людям?
Почему так едко пронзаем
Их кинжалом поверженных судеб?
I
В последние несколько дней сделался я очень грустен. И даже совсем не знаю почему, то ли от почтенного возраста, то ли от отсутствия чего-либо. Но какой бы ни была причина, в том нет никакой разницы. Совсем скоро умру я от чего-либо, тем и кончится моя грусть.
Но пока грусть моя не кончалась, я продолжал гулять. Всё ходил по одним и тем же местам моего детства. О, право, как юный мечтатель! Как двадцать пять лет назад ходил по прежним моим счастливым местам, которые, впрочем, давно опустели! Но этим я совсем не печалился. Мне, по правде говоря, даже отчасти нравились эти одинокие лавочки.
Будто кончается жизнь у нас всех одинаково…
Речка блестит, а молодые рядом ходят и опираются на перила, чуть выдыхают, как все, горячий воздух и вбирают обратно только холодный.
— И почему так грустно мне без Марфы? Верно, стоило взять её с собой, — ворчал я в пустоту, как и бывает со всяким стариком. Даже и совсем не знаю, почему так похожи порой мысли у меня и мечтателя. Быть может, не утратил я ещё бывшую наивность идей? Быть может, остаюсь внутри молодым…
Но как и всякий раз иду домой с набережной. Едва дождь начинается с маленьких капель, но почему-то неожиданно увесистых. Прибавляю шагу я сколько могу. Так и представляю, как зайду домой, сниму пальто, шляпу и сяду пить чай с Марфой, обсуждая её новые слухи. Но, к несчастью, мечта не получилась, и почти возле своего дома встретил я одного мальчика. Он сидел, скукожившись, в белой пальтишке, а волосы были его совсем белые, будто седые, да и платьишко такое же.
Ну, решил пройти я мимо, шагаю, а лужа подо мной как хлюпнет что, и он глаза на меня поднимает. И так смотрит своими чёрненькими глазками и снова ещё пуще заплачет. А вместе с тем дождь как назло ещё сильней начал лить.
— Паренёк, шёл бы ты домой, — сказал я ему, чуть приспустившись.
А он в ответ только плачет. Ну, признаться честно, решил я в ту минуту взять его с собой хотя бы пока дождь не кончится. Всё же осень на улице.
Говорил ему всякое, так и так упрашивал, а он ни слова. Поэтому пришлось его на руки брать. А он совсем худой и ещё такой маленький ростиком, и на вид лет пятнадцати, сильно болезненный. Тут и подумал, как могли его оставить? Такой бедненький, что точно бы всякая молодая дама взяла.
II
Донёс его до подъезда, а дальше он сам пошёл, всё же немолодой я уже. Заходим в квартиру мою, и сразу подлетает к нам Марфа.
— Ты чего погоду не смотришь? Мокрый весь, поди? — тут посмотрела она на мальчика и охнула. — А это кто? Где взял, украл что ли?
— Нет, плакал сидел под домом, так и подумал, что замёрзнет. Пока дождь хоть не кончится, пустишь?
— Я скорей тебя не пустила бы! Но сердце у тебя всё же слишком доброе…
Ох, и всегда Марфа любила мне врать. Сама-то на деле меня куда добрее…
Переоделся я и сел на кресло. Марфа, на удивление, нашла ему чего надеть, пока платьишко сохнет, и усадила рядом со мной, а сама ушла делать чай. Мальчик, как только сел, стал осматриваться и заглядывать мне в рот. Верно, хотел что-то сильно спросить, но я никогда не любил начинать беседы первый. Ей-богу, не знаю, откуда такая привычка! Тут, впрочем, пришла Марфа с чаем.
— Ну как звать-то тебя, голубчик? — сказала она, улыбаясь ему.
— А мне ты так никогда не улыбалась!
— Молчи, старик!
И тут послышались первые звуки от нашего гостя.
— Пьеро, — кротко начал юноша.
— Так, а чего плачешь-то?
— Ну не беспокой его. Видишь, и так тошно ему. Сам, поди, сейчас встанет да уйдёт.
— Девушка, — прохлюпал он, — бросила…
Признаться, я очень рассмеялся, да и лёгкая улыбка отразилась на Марфе. И всё же смеяться над таким — это дело неприличное.
— А чего на улице-то плакал? — уже я продолжал расспрос, но только для манер.
— Так а где ещё? Я уж думал, что на улице жить буду. А вы меня в дом потащили.
Паренёк начинал уже успокаиваться, как и дождь на улице.
— Нет, ты сильно не радуйся. Вот дождь почти стих, так и ты пойдёшь домой.
Старуха грозно показала мне пальцем, но именно потому считаю я её слишком доброй. Всё же нельзя, чтобы случайный парнишка надолго у нас задерживался, ибо грозит это мне непредвиденным и может даже опасным.
— Так нет у меня дома, старичок! Только на улице и шатаюсь.
Я ему совсем не поверил. Он выглядел почти прелестно, был очень мил и чист, даже излишне бел.
— Ну так а матушка с отцом? — спросила Марфа.
— Не знаю. У меня нет, наверное. — так и сразу, как только сказал он, бросилась она его обнимать. О, как просто прослезить порой женщину! Хотя такую, как моя Марфа, порой и я способен.
Ну, быстро выпроводил я её из комнаты, чтобы говорить нам своими слезами не мешала. Продолжил расспрашивать и понял, что помнит он только девушку, которая бросила его. Как так получилось, не знает, да и я предположить не могу.
III
Едва остались мы одни, начал он сильно беспокоиться и оттого бегать по комнате. Право, почти бредил! И слава богу, что Марфу я увёл, ибо та сразу бы его прервала почти на полуслове.
— Старичок! Ты же, старичок, не против, что буду тебя так называть? Так я, старичок, теперь совсем-совсем не знаю, что делать! Ты же ведь никогда не был в такой, как я, ситуации, а потому ничего не понимаешь. Вижу по глазам, что всю жизнь прожил только «мечтателем» и ничего почти в своей жизни не делал. А я, старичок, так жить не могу! Мне же ведь теперь так… так грустно, что сердце вот-вот остановится.
И тут он совсем приуныл и сел в кресло. Снова расплакался и закрылся руками. Ну, вообще не стал я его ругать, видимо, парень в горячке был. Ну а я… Я старик, которому очень порой скучно, а потому всё продолжал и продолжал слушать его.
— Так я ведь так любил! Так любил, что никакой человек до меня не любил! Старик, ты поймешь меня? Ведь любил же ты? Или любишь?
— Я совсем не знаю. Может, и любил, но любил так мало и так скоротечно, что, наверное…
— Так а как же! Ведь эта девушка…
— Ох, парень, как эта девушка? Это моя старуха, и, наверное, совсем не знаю, люблю её или нет. У нас с ней такая история бледная…
— Какая?
— Ох да ты, молодой, совсем не поймёшь.
— Нет, старик, пойму! Я хоть и… — и тут же бедный Пьеро остановился, снова закрылся и заплакал.
— Ладно-ладно, — сделал я вид, будто заплакал он из-за меня. — Мы с Марфой познакомились очень давно, в юном возрасте. Она была моей служанкой, и работала она на меня уже и не помню сколько лет. А потом пришла старость, и так оказалось, что ни у меня не было избранницы, ни у неё избранника… Вообще так привыкли друг к другу, что и венчались.
Он продолжал плакать, даже не озираясь на меня, будто и история моя его не заботила. Но так устал я сегодня, что решил вернуть свою «жену», чтоб успокоила его, а он меня в этот самый момент, как встал я, дёрнул за руку. Говорит ещё так и робеет, как восемнадцатилетняя дама на первых встречах…
— Так а как же? Как же можно так совсем без любви?
— Так вроде у всех.
— Старик! Старик, неужели и у меня так будет?
— А почём мне знать-то? Я даже не знаю имени твоей избранницы.
— И я не знаю! Мы с нею всего два дня знакомы, если с этим считать.
Признаться, я малость удивился и сильно поднял брови на него. И как же это можно так сильно влюбиться за два дня? Да и так потом страдать? Это я, наверное, давно отстал от жизни современной, раз так теперь удивляюсь чувствам…
— Ох, ладно, рассказывай свою историю, — говорил я ему, снова садясь в кресло.
— Так и нечего рассказывать мне, старик! Я шёл и увидел несчастную девушку. Она сидела на лавочке и страшно плакала! И как мог я пройти мимо? Как можно было пройти мимо?
Подхожу я к ней и говорю:
— Здравствуйте, милая! О чём вы так горько плачете? Давайте я вам что-нибудь сделаю, чтоб стали вы веселые!
А она меня сразу как увидела, к себе прижала и ещё сильней начала плакать.
— Давайте вам найду платочек! Ведь что-то очень несчастное произошло? Ну тише-тише! Ведь я рядом, зачем так плакать?
И ещё долго плакала она, вытирая об меня слёзы, и почти до самого вечера молчала.
— И ты сидел всё это время совсем смирно?
— Так, а чего оставалось? Как же можно было перечить такой милой девушке?
Ну, оставался у меня ещё один вопрос, который, впрочем, Пьеро я так и не задал. «Почему же не оттолкнула она тебя?» — думаю, на этот вопрос он ответил бы: «Не знаю». Но всё же он был парень очень мил собою…
— Так вот и сидели мы так до вечера. Прохожие шли и как-то ужасно озирались на нас!
— И почему же? Ведь не такие у нас люди.
— Ну, она была чуть старше меня и выше. Может, от этого?
Пьеро и вправду был маленький ростиком для своих годов, а потому я промолчал.
— Вот и сидели мы так, а потом она неожиданно заговорила.
Она отбросила мой платье, которое, впрочем, уже стало платком для неё, и так нежно сказала мне. И вы мне совсем не поверите, как нежно! Будто этим маленьким делом я спас ей жизнь!
— Спасибо… Но мне пора уже, — таким кротеньким голосом протянула она, что совсем не могу я сейчас повторить её интонацию!
— Стойте! Ведь почему вы плачете? Ведь если могу я помочь, то помогу всем, что есть!
Она недоверчиво улыбнулась.
— Только если одним.
— Хорошо!
И я поднялся с лавочки с невероятным воодушевлением. Я поднёс её руку к своему сердцу.
— Вы так прелестны! Мне ведь одна только возможность помочь вам дороже всего на свете! У меня теперь от вас так сильно бьётся сердце… Ох и почему так?
И она почему-то сильно покраснела.
— Прошу, перестань. Люди совсем плохо смотрят на нас.
Толпа и вправду смотрела дурно, но ничего с собой поделать я не мог.
— Так и чем же помочь?
— Сначала отпусти мою руку. Затем (спасибо) обсуди со мной книгу.
— Ты была так печальна из-за книги?
— Нет, совсем нет… Я только хочу отвлечься.
И затем весь оставшийся вечер мы говорили о её любимой книге.
— И что за книга-то? — я поинтересовался, не знаю зачем, ведь и никогда книг не читал.
— Я так совсем и не понял. Сначала она пересказывала мне сюжет, но порой снова бросалась в слёзы, так что я ничего и не понял. Но ясно мне было только одно! Её очень понравилась любовь в этой книге.
«Ох, женщины… Так порой милы в своей простоте», — почему-то блеснула мне мысль в голову.
— Ну ладно уж, Пьеро, оставайся один. Я так теперь устал после прогулки и твоей истории…
— Но ведь я ещё не рассказал самое главное! Старик, дослушай меня! Дослушай, как бросили меня!
IV
Как и говорил я, расстались мы с ней глубокой ночью, так что почти ничего на улице и не видно было после её пересказа. Но почему-то сразу, как мы собрались расставаться, сердце у меня сильно заныло, да и у неё, наверное, ибо не отпускала мою руку.
— Мне давно пора уже, Пьеро.
— Куда?
— Домой. Разве ты не собираешься домой?
— Так а где мой дом? Ведь люди говорят: дом там, где хорошо. А я совсем не знаю, где хорошо…
Она промолчала и снова загрустила.
— Но не печалься! — возбуждённо протянул я. — Ведь ты же говорила: «Подарив человеку любовь, вы сделаете его самым счастливым!» (цитата из её книги, которая так горячо ею произносилась). А если-если будет счастье, будет и дом!
Но с каждой моей фразой она всё больше робела, отвечая только молчаньем.
— Ты же мне теперь столько всего подарила! Я… Я же ведь тоже хочу! Ведь это совсем-совсем не справедливо, когда тебе дарят, а ты нет…
— Стой, подожди… — начала она меня останавливать, подозревая всякое дурное намерение во мне. (Но во мне, старик, совсем не было его! Я был так чист душой впервые в жизни! И только, может, тем виновен…)
Я снова прислонил её ручку к своему сердцу, снова встал перед ней, расправляя крылья от счастья.
— Ты же чувствуешь, как оно бьётся? Ты же говорила, что это значит! Я много думал во время нашей беседы, чем могу быть полезен тебе… И понял я только одно. Я могу только отдать тебе свою любовь!
Но на мои слова она снова начала плакать… Она встала, отдёрнула руку и пошла куда-то, не промолвив ни слова. Я сначала шёл за ней, потом она побежала, и я стал не поспевать. Горечь на языке… И почему-то я её высказал. Почему — не знаю! (Старик, ведь я совсем не знаю, почему тогда это произнёс! Это же бред! Это всё была неправда!)
— Куда ты идёшь? Ты же что, бросаешь меня? Почему? Ведь неужто просто использовала меня, чтобы развлечься и унять обиду?
Тут она остановилась и посмотрела на меня, впрочем, как и все посмотрела. Но тут и я понял, что ошибся… (Она меня правда куда-то вела, а я подумал такое старик!)
— Что ты говоришь? — она затем замолчала, и жестокость отразилась на её глазах. Верно, она разочаровалась во мне! Верно, подумала, что всё это прежде я обманывал её. — Я тебя… Я вас совсем не знаю. Кто вы?
А я… Я и так расстроился. И всё это из-за моей горечи. Мне ведь так было хорошо! А теперь стало так грустно…
— Я вас так люблю! Простите… Но вы уходите от меня? Почему уходите? Я же теперь не обычный мальчик… Теперь, когда я увидел вас… Когда понял свои чувства к вам, понял, что лебедь! Я же лебедь! Как настоящий лебедь влюблён в вас! Теперь точно знаю, что жить без вас не могу…
Затем она быстро подошла ко мне и дала пощёчину. Я стоял и продолжал смотреть ей вслед, как она уходит. И она ушла… Я остался один и осел на пол.
Когда Пьеро закончил свой рассказ, он снова начал плакать. И мне даже стало жаль его.
— Пьеро, ты очень юн. Может, через пару лет…
— Старичок, через пару лет, поди, и не будет меня! Как жить можно без сердца даже и всего пару лет?
— И совсем не можешь?
Он замолчал.
И снова стало мне его жаль, словно разбивалось сердце у этого юного мечтателя. Так и представляю я его через пару лет совсем хромого и пустого…
— А знаешь, где живёт она?
— Да.
— Так и чего плачешь? Пойдешь да объяснишь ей всё сегодня или завтра.
Он так и воспылал энергией, быстро встал, взял меня за руку и сказал.
— Старичок! Ты же ведь прав! Можно всё очень быстро исправить! Это же просто недоразумение? Но ты пойди со мною…
— Зачем идти с тобой?
— Так… Ты же и предложил, так что и иди со мной.
Понятно дело, он был очень молод и робок, но малость посмеяться над ним я был рад.
— Ладно, только подожди, скажу всё Марфе.
— Нет! Нет, старик, это надо делать тайно. Зачем твоя старуха здесь?
V
Оказалось, она жила совсем неподалёку, но как он понял, где живёт она, я спросить не решился, хоть и очень хотел. Но почему не решился? Ведь это всего обыкновенный Пьеро… Но его белые волосы почти как седые, его платье и его лицо слишком подозрительны для пятнадцати лет. Его беседы, порой не знающие никаких границ… Я совсем не хочу сказать, что Пьеро негодяй, но… Впрочем, к тому моменту мы уже подошли.
На входе нас встретила женщина (как оказалось позже, служанка) и радостно пустила в дом. Она сопроводила нас в гостиную, где сидели мы в ожидании пару минут совсем молча. Я даже не смотрел на Пьеро в те минуты, я, впрочем, и дом не оглядывал, и тем сильно ошибся.
Наконец в проёме оказался широкоплечий мужчина в пальто, чуть меня моложе и выше. Как оказалось, он тоже вот-вот пришёл с улицы, но, зайдя в комнату, он первым делом решил раздеться, а не приветствовать нас. В ответ я тоже решил молчать.
Но Пьеро! Бедный Пьеро, только в этот момент я увидел его. Его глаза дико сверкали, и он сам уже почти вплотную стоял у мужчины.
— Здравствуйте, отец!
— Кто вы? — спросил мужчина.
— Я Пьеро, отец! И я пришёл к вашей дочери! Вы можете её позвать?
— А вы, господин? — обращался он ко мне.
— Этот старичок? Что вы, забудьте о нём, — быстро отрезал Пьеро, будто и не было меня.
Мужчина так и сделал. Раздевшись, он сел на кресло и стал пристально вглядываться в Пьеро.
— Так это вы, Пьеро?
— Да! Уже узнаёте? Это… — но весь энтузиазм его прервался.
— Позвольте мне обратиться на «ты». Так вот, Пьеро, прекрати приставать к моей дочери. Вчера она пришла в слезах… Ты понимаешь это? Из-за тебя в слезах, Пьеро! — его резкий крик быстро успокаивался, но затем возрастал в ещё большие крики.
— Но это только из-за недопонимания! Вы если послушаете историю, то поймёте, что…
Но мужчина снова прервал его.
— Я не собираюсь слушать историю. Ты заставляешь её плакать и поступаешь, как настоящий мерзавец!
— Но послушайте!
— Я не собираюсь слушать тебя, мальчишка! У тебя нет права оправдываться!
И бедный Пьеро так уныл… Быть может, ему просто не повезло. Хотя так и было, ему просто не повезло, а потому я уже хотел уйти вместе с ним.
— Но я лебедь! Лебедь, который просто влюблен в вашу дочь! Я же ведь совсем иначе не могу… Я совсем больше ничего не могу… Мне же теперь больше ничего не надо! Дайте только шанс мне всё исправить, и вы спасёте мою душу навеки! Ведь это обыкновенное недопонимание? Вы же знаете её, она точно очень добрая! Она очень милая! И она простит меня?
Но я прервал его.
— Не слушайте его! Пьеро, пошли, нам стоит уже давно уходить. Ты верно сильно заболел, и у тебя снова началась лихорадка. Не слушайте, господин, бред больного. Он и дома бредил, только я не распознал это сразу… Прошу простить нас.
— Что ты говоришь, старичок? Я совсем не болен.
— Нет, болен, Пьеро! Ты всего только болен.
Тут мужчина встал и потрогал лоб его.
— Нет, он не болен.
— Что вы, он, я уверен, болен! Вы же не врач? Вы не способны понять точно.
— А вы так прямо утверждаете, что болен? Можем, вызвать доктора, если, конечно, средства вас не стесняют, и тогда точно будет установлена истина. Вы же так уверены в ней?
На его вопрос я не ответил. Я не боялся ничего, всё же семьдесят уже… Да и как мог я бояться, когда смерть моя совсем рядом?
Тут мужчина наклонился, чтобы ровно глядеть в глаза Пьеро.
— А ты лебедь, парень?
— Да, лебедь! Я совсем только лебедь и ничего более.
— Да ведь видно, бредит! Видно, что юродивый, видно, как блаженный он! Как идиот или как юное дитя! Но во всяком случае умственно не способный! — Я всё пытался оправдать юного и бедного Пьеро. Совсем ничего не знающего Пьеро!
— И чем глупее человек, тем он опасней. Своей глупостью довёл до слёз бедную девушку. А завтра что? Если завтра попросят убить, назвав убийство благодатью? Нет, он уже как минимум врёт (а ложь — такое тяжкое преступление, господин!), что я даже не смею предположить, чего ожидать от него завтра.
— В чём я вру, отец? Вы же что, на эшафот меня хотите за правду?
— Молчи, Пьеро! Ты совсем ничего не понимаешь. — Я перебил его, но он не унимался… И за что так горячо молодое сердце, Боже?
— Вы думаете, вру я? Нет! Как врать можно про любовь? Быть может, вы снова отправите меня на эшафот, но не умру я!
Пьеро расправил плечи и поднёс руку к сердцу, словно отдавая клятву. Но меня, как и мужчину, изумила эта маленькая деталь про «снова на эшафот».
— Как снова? Пьеро, как мог ты быть на эшафоте? Я и сам закричал на него, всего его обнимая.
— Так… А, наверное… — Мужчина сильно замялся и начал надевать пальто. Его лицо преобразилось в испуг, а затем будто в траур. — Я уже вынужден вызвать полицию! Вы совсем не оставляете мне иного выхода! Вы опасны для нашего общества!
Затем он истошно начал кричать служанке, чтобы та вызвала полицию. А я всё пытался как-то вразумить мужчину, найти сожаление у него… Но полиция уже как минуту приехала. Пьеро быстро забрали (он даже и не сопротивлялся) и назначили казнь завтра.
VI
Марфе по приходу домой я соврал, что проводил Пьеро домой (сердце, думаю, у неё просто бы не выдержало). Всю ночь не спал и очень много думал… Я, признаться, так думал много только лет в восемнадцать, когда душа горела страстью. Но теперь страсть снова погибает… Снова казнят её, и возрастает страх.
Я же ведь упоминал, что был когда-то мечтателем? Тем и кончился я, мечтателем в восемнадцать лет, а теперь казнён почти всем. Но такого юного, как я, мечтателя мне жаль… Чем мог он так согрешить в свои пятнадцать лет? Как мог он так бредить до казни? За что врал он?
Но мысли как есть пусты, и больше писать их не хочу.
Выхожу на площадь, а там уже стоит Пьеро.
— За что же казнь, люди? За что хотите вы меня убить мои судьи? Чем так неприятен вам?
Из толпы то и дело слышались ответы: «Нарушитель! Казнить за ложь! Казнить за всё его!»
— Но я совсем не вру! Я приговорён на смерть за то, что лебедь… За что же лебедя казнить?
— И врёт даже на эшафоте, врёт, преступник! — прокричал какой-то пьяный мужик.
— Какой лебедь? Где крылья твои, если лебедь? — кричала полноватая женщина возле самого эшафота.
Но Пьеро, на удивления, совсем не плакал, как во время нашей первой встречи.
— Все крылья мои в душе! Все только там и заключаются, все только в сердце и любви. Мне же совсем больше ничего не надо, как любить! А вам меня за что казнить?
Но на все его речи отвечали колкостями, порою даже не для возраста его. Их передавать я тоже не буду…
Так и в конечном итоге наконец поставили его на гильотину головой. В этот момент мне совсем не хотелось смотреть на него, да и слово у него забрали, а потому рассматривал я зевак и палачей. Про палачей сказать нечего, все как один, а вот среди зевак есть интересные. Один очень молодой парень сидел и пил кофей, сильно смеясь (чего смешного, не знаю, но часто слышал, что на казни смеются), но больше смутил меня его интеллигентный вид. Ещё одна — это та самая женщина, которую я упоминал ранее, возле самого эшафота. Рассмотрев её внимательно, я заметил, что на её фартуке кровь и, видимо, совсем недавно она кого-то разделывала (может, человека? Хотя, вероятно, ей лебедя просто захотелось…). Про остальную толпу сказать было нечего, ибо все до безлико скучные.
Тут неожиданно меня что-то дёрнуло за рукав. Это была девушка на вид лет восемнадцати.
— Это же вы привели Пьеро в наш дом?
Тут, впрочем, я всё понял и сделался равнодушным.
— Да, это так.
— Зачем? Зачем вы это сделали? Кто просил вас лезть в это дело? — тут личико её начало заливаться слезами. — Ведь вы! Вы мне всё испортили!
— Что, не позволил играться с чувствами молодого человека?
— Чего? Что вы говорите? Вы снова оскорбили меня! Я бросила его, потому что поняла, какой он… Я же только и всего хотела благо ему!
— Только и всего, девушка, но теперь из-за вас он на плахе.
И почему стал я таким холодным в ту секунду? Она сильно плакала и, вероятно, даже искренне… Тут я снова посмотрел на Пьеро и увидел, что он смотрит на нас. На нём отразились слёзы. Думаю я, это из-за того, что девушка плакала.
Начался дождь. И напоследок, перед тем как броситься к эшафоту, она прокричала мне:
— Это вы во всём больше всех виновны! Это вы лезите в чужие жизни со своими советами! Вы устанавливаете правила, нарушаете их, а потом учите нас благу!
Я промолчал. К чему отвечать мне на слёзы? К чему искать ненужные оправданья?
Пьеро дали последнее слово, а дождь уже перерастал в грозу.
— Всякий лебедь поёт один раз. И почему так жестоко? Почему всего один раз? Почему влюбляется всего один раз? И почему казнят его?
Неожиданно молния ударила по одному из прилавков. Как оказалось позже, никто не умер, кроме одинокого лебедя. А я как раз отвлёкся в этот момент на молнию и не заметил самой казни. Так и казнили бедного Пьеро.
Эпилог
Через пару минут на эшафот вышли известные музыканты и поэты. Правда, выступали недолго, да и не сказать, что хорошо. Только один и понравился поэт, что пел что-то вроде «Не зная оправданья, суд идет».
Мне к нему удалось подойти и завязать беседу.
— Здравствуйте, юный господин, хорошо сочиняете. Даже в тему сегодняшнюю получилось…
Он приветливо протянул мне руку.
— Ох, вам понравилось! И толпе тоже понравилось… — Он чуть рассмеялся. — Но вы ведь уже давно на меня смотрите. Ещё когда парнишку казнили, смотрели.
— Это были вы, тот самый интеллигент с кофеем? — Тут я несколько замешкался. — У меня, знаете, с возрастом зрение пропадает…
Юный господин продолжал улыбаться.
— Что вы, не оправдывайтесь, это почти у каждого. Но вы, наверное, хотели спросить, почему смеялся я над смертью юноши? Видно, был вам дорог?
— Нет, совсем нет, но с вопросом вы угадали.
— Правда? А мне везёт сегодня! Верите? Впрочем, что касаемо вопроса, смеялся я всего только потому, что люблю книги и люблю писать книги.
— И так смешно становится от казни, когда писатель?
— Очень! Очень! Особенно когда видите далеко не первого Пьеро. Я теперь по всей стране езжу за «Пьеро». И этот вроде шестой… Но увы, мне давно пора уже, «старичок». Прощайте!
