Хотя погода была прекрасной – голубое небо было усыпано большими золотыми пятнами света, похожими на расплескавшееся в городском саду белое вино – Мисс Брилл была рада, что она всё-таки решила надеть свою лисью шубку.
Воздух был неподвижен, но стоило открыть рот, как ощущался лишь лёгкий холодок – будто от ледяной воды, которую ты вот-вот глотнёшь. И время от времени срывался лист с дерева – как будто из ниоткуда, прямо с неба.
Мисс Брилл подняла руку и коснулась своей шубки. Какая чудесная вещица! Было приятно ощутить это вновь. Она достала её из коробки днём, очистила от нафталинового порошка, хорошенько прочесала и освежила потускневшие глазки.
— Что со мной происходит? — спрашивали они.
Ох, как же было приятно видеть, как они смотрели на неё с рыжего пледа! Но вот носик, сделанный из какого-то чёрного состава, был совсем не твёрдым. Наверное, его повредили. Впрочем, ничего страшного – ему нужно было немного чёрного сургуча… Маленькая проказница! Да, она так о ней и думала.
Эта маленькая красавица, кусающая собственный хвост прямо на уровне её левого уха. Мисс Брилл могла бы снять её, положить себе на колени и затем поглаживать. Её руки слегка покалывало, но она полагала, что это было из-за прогулки. А когда она дышала, что-то как будто лёгкое и печальное – нет, не печальное, точнее, что-то приятное, казалось, ощущалось у неё в груди.
Сегодня в саду было много людей, намного больше, чем в прошлое воскресенье. И играющий оркестр звучал громче и веселее. Это всё потому, что Сезон начался. Хотя музыканты и играли круглый год по субботам, вне сезона они не звучали так же. Это было похоже на то, как кто-то играет для своих близких: музыканты не переживали о том, как они играют, будто посторонних рядом не было.
А разве капельмейстер не в новом пальто? Мисс Брилл была уверена – оно было новым. Он притоптывал ногой и размахивал руками, словно петух, который вот-вот закукарекает, и музыканты, сидящие в зелёной ротонде, дули щёки и пристально вглядывались в ноты.
Был издан первый короткий звук, похожий на флейту – очень приятный, словно маленькая цепочка сверкающих капель. Она была уверена, что он повторится. Так и вышло; она подняла голову и улыбнулась.
Лишь два человека делили с ней её «особенное» место: привлекательный пожилой мужчина в бархатном пальто, обхвативший руками длинную резную трость, и крупная женщина в возрасте, сидевшая прямо и державшая клубок нитей на её расшитом фартуке. Они не разговаривали. Это было разочарованием для Мисс Брилл, которая всегда с нетерпением ждала чужих разговоров. Как ей казалось, она почти стала мастером в подслушивании и понимании жизни других людей всего лишь за минуту, как бы совсем не слушая их.
Она взглянула в сторону, на пожилую пару. Возможно, они скоро уйдут.
Прошлое воскресенье тоже не было таким интересным, как обычно. Тогда англичанин и его жена сидели рядом. На нём была безобразная панама, а на ней были сапожки, застёгивающиеся на пуговицы. Она постоянно рассуждала о том, что нужно носить очки – ведь они действительно были ей нужны, – но не было никакого смысла их покупать: они наверняка бы сломались и никогда не продержались бы долго. А муж был очень терпелив. Он предлагал всевозможные способы решения проблемы: золотую оправу, которая закругляется за ушами, маленькие подкладки внутрь мостика. Нет, ничего не могло удовлетворить её.
— Но они всегда будут сползать с моего носа!
Мисс Брилл хотелось встряхнуть её.
Пожилые люди сидели на скамейке неподвижно, словно статуи. Но ничего страшного – вокруг всегда есть люди, за которыми можно понаблюдать.
Снуясь туда и обратно, парочки и группы проходили перед клумбами и группой музыкантов, играющих у ротонды, останавливаясь, чтобы поболтать, поздороваться и купить букетик цветов у старого попрошайки, чей поддон с цветами был прикреплён к перилам. Детишки носились вокруг и смеялись; мальчишки с большими белыми шёлковыми бантами под подбородком, а девочки – словно маленькие французские куколки – были разодеты в бархат и кружева.
А порой, какой-нибудь крошечный карапуз, покачиваясь, внезапно появлялся из-за деревьев. Затем останавливался, таращил глаза и так же внезапно плюхался наземь: шлёп! – пока его маленькая, вышагивающая мамаша, словно маленькая молоденькая курочка, неслась к нему на выручку, ругаясь.
Другие люди сидели на скамейках и зелёных стульях, но почти всегда это были одни и те же лица, из воскресенья в воскресенье. Мисс Брилл уже давно заметила, что было в них всех что-то забавное. Они выглядели нелепыми, тихими, почти все были преклонного возраста, и по их застывшим взглядам казалось, что они как будто только вылезли из тёмных коморок или даже… чуланов!
За ротондой тянулись стройные деревья, ронявшие свои жёлтые листья на землю. Сквозь их ветви виднелась полоска моря, а за ней – синее небо с золотистыми прожилками облаков.
Там-там-там… таддам! Там-тадди-дам, там-та!
Гремел оркестр.
Мимо прошли две молодые девушки в красном; навстречу им двигались два солдата в синем. Они засмеялись, разбились на парочки и удалились, держась за руки.
Затем степенно проследовали две сельские женщины в смешных соломенных шляпах, ведя красивых серо-дымчатых ослов. Замёрзшая бледная монахиня торопливо прошла мимо. Красивая женщина, прогуливаясь, уронила букет фиалок, и какой-то маленький мальчик побежал за ней, чтобы вернуть его. Но взяв его, она внезапно отбросила прочь, будто цветы были отравлены.
Боже мой! Мисс Брилл не знала, восхищаться этим поступком или нет!
И тут прямо перед ней встретились дама в горностаевом токе и господин в сером. Он был высоким, статным и надменным, а на ней была шапочка из горностая, которую она купила, когда её волосы были ещё золотистыми. А сейчас всё: её волосы, лицо, даже её глаза – всё было того же цвета, что и потрёпанный горностай, и её рука, в начищенной до блеска перчатке, поднятая, чтобы промокнуть губы, выглядела как крошечная желтоватая лапка.
Ох, как же она обрадовалась встрече с ним! Казалось, она ждала её весь день. Женщина в деталях рассказывала, где она была – везде: здесь, там, у моря. День был такой прекрасный – не правда ли? И может быть, он согласится?..
Но господин лишь отрицательно покачал головой, медленно выпустил густое облако дыма прямо ей в лицо и, пока она ещё болтала и смеялась, отбросил спичку и начал уходить.
Горностаевая шапочка осталась одна.
Она улыбнулась ещё сильнее, но даже оркестр, казалось, понимал, что она чувствует, и играл тише, нежнее, а барабан отбивал снова и снова: «Хам! Хам!».
Что же ей делать? Что теперь будет?
Но пока Мисс Брилл раздумывала, дама в горностаевом токе повернулась, подняла руку, как будто увидела кого-то другого, намного приятнее, вон там и засеменила прочь.
И оркестр снова сменил мелодию и заиграл быстрее, веселее прежнего, а пожилая пара рядом с Мисс Брилл поднялась и зашагала прочь. Тут какой-то смешной старик с длинными бакенбардами, приплясывая в такт музыке, чуть не попал под ноги четырём девушкам, шагавшим в ряд.
О, как это было увлекательно! Как ей нравился этот процесс! Как же она любила сидеть здесь и наблюдать за происходящим. Будто она находилась в театре и смотрела спектакль. Кто бы мог поверить, что небо позади не было нарисованным?
Но лишь тогда, когда маленькая коричневая собачка торжественно появилась на «сцене», а затем сонно, медленно удалилась – словно одна из тех «театральных» собачек, которых чем-то одурманивают – Мисс Брилл наконец поняла, почему это всё её так захватывает.
Все эти люди были частью представления.
Они были не просто зрителями – они были актёрами.
И у неё тоже была своя роль. Она приходила сюда каждое воскресенье. Без сомнения, кто-то бы обязательно заметил её отсутствие – ведь она тоже была частью этого спектакля.
Как странно, что ей не пришло этого в голову раньше!
И теперь стало ясно, почему она так пунктуально покидала свой дом каждую неделю. Это же объясняло то странное чувство смущения, что охватывало её, когда она рассказывала своим английским ученикам о своих воскресных днях.
Неудивительно!
Мисс Брилл почти вслух рассмеялась.
Она же была на сцене.
Мисс Брилл вспомнила старика-инвалида: четыре раза в неделю она читала ему газету, пока он спал в саду. Для неё всё ещё оставались непривычными хрупкая голова на хлопчатой подушке, впалые глаза, приоткрытый рот и высоко вздёрнутый нос. Если бы он умер, она могла бы не замечать этого неделями.
Но внезапно он узнаёт, что всё это время ему читала газету самая настоящая актриса!
— Актриса! — воскликнул бы он, приподняв свою седую голову. В его старческих глазах блеснули бы огоньки.
— Вы только посмотрите – самая настоящая актриса!
Тогда Мисс Брилл разгладила бы газету так, словно это была рукопись её отрывка, и мягко сказала:
— Да, я актриса уже очень давно.
Оркестр, который уже некоторое время отдыхал, вновь заиграл. Его музыка была тёплой и солнечной, но в ней чувствовалась какая-то лёгкая грусть – нет-нет, не печаль, а нечто такое, от чего хочется петь.
Мелодия всё поднималась и поднималась; свет сиял всё ярче. И Мисс Брилл показалось, что в иной ситуации все эти люди начали бы петь. Молодые, смеющиеся, движущиеся вместе. Они бы начали петь, а мужские голоса, очень решительные и смелые, присоединились бы к ним. А затем и она, и другие люди на скамейках – все они присоединились, став своего рода аккомпанементом: чем-то низким, то едва возрастающим, то утихающим, чем-то удивительно красивым, движущимся…
Глаза Мисс Брилл наполнились слезами, и она, улыбнувшись, посмотрела на всех присутствующих.
«Да, мы понимаем. Мы прекрасно понимаем», — думала она, хотя, на самом деле, она понятия не имела, что именно они поняли.
Как раз в этот момент молодой человек и девушка заняли место ранее сидящей здесь пожилой пары. Они были нарядно одеты, и, очевидно, влюблены. Герой и героиня – конечно же, только сошли с папиной яхты.
И, продолжая беззвучно петь, с той же едва заметной улыбкой на лице, Мисс Брилл приготовилась слушать.
— Нет, не сейчас, — сказала девушка. — Не здесь, я не могу.
— Но почему? Из-за той глупой старухи в конце парка? — спросил парень. — Почему она приходит сюда? Кого это вообще волнует? Почему бы ей не высовываться из дома?
— Дело в её ш-шубке, она такая смешная, — хихикнула девушка. — Она выглядит точь-в-точь как жареный мерланг.
— Ах, да хватит с тебя! — зло шепнул парень.
А затем добавил:
— Скажи мне, моя дорогая…
— Нет же, не здесь, — сказала девушка. — Пока нет.
По дороге домой Мисс Брилл обычно покупала в пекарне кусочек медового торта. Это была её воскресная награда. Порой в нём попадался миндаль, а порой нет. И это имело большое значение. Если попадался миндаль, то казалось, что она несёт домой маленький сюрприз – крошечный подарок судьбы, которого вполне могло и не быть.
В такие удачные воскресные дни она торопилась домой и почти на ходу зажигала спичку, чтобы поставить чайник.
Но сегодня она прошла мимо пекарни, поднялась по лестнице и вошла в маленькую тёмную комнату – её комнату, похожую на кухонный шкаф – и присела на рыжий плед.
Она просидела так долгое время.
Коробка, из которой она достала шубку, так и лежала на кровати. Она быстро сняла её и, даже не посмотрев, убрала её обратно.
Но, закрывая коробку, ей показалось, что она услышала чей-то плач.
Although it was so brilliantly fine—the blue sky powdered with gold and great spots of light like white wine splashed over the Jardins Publiques—Miss Brill was glad that she had decided on her fur. The air was motionless, but when you opened your mouth there was just a faint chill, like a chill from a glass of iced water before you sip, and now and again a leaf came drifting—from nowhere, from the sky. Miss Brill put up her hand and touched her fur. Dear little thing! It was nice to feel it again. She had taken it out of its box that afternoon, shaken out the moth-powder, given it a good brush, and rubbed the life back into the dim little eyes. «What has been happening to me?» said the sad little eyes. Oh, how sweet it was to see them snap at her again from the red eiderdown!… But the nose, which was of some black composition, wasn’t at all firm. It must have had a knock, somehow. Never mind—a little dab of black sealing-wax when the time came—when it was absolutely necessary… Little rogue! Yes, she really felt like that about it. Little rogue biting its tail just by her left ear. She could have taken it off and laid it on her lap and stroked it. She felt a tingling in her hands and arms, but that came from walking, she supposed. And when she breathed, something light and sad—no, not sad, exactly—something gentle seemed to move in her bosom.
There were a number of people out this afternoon, far more than last Sunday. And the band sounded louder and gayer. That was because the Season had begun. For although the band played all the year round on Sundays, out of season it was never the same. It was like some one playing with only the family to listen; it didn’t care how it played if there weren’t any strangers present. Wasn’t the conductor wearing a new coat, too? She was sure it was new. He scraped with his foot and flapped his arms like a rooster about to crow, and the bandsmen sitting in the green rotunda blew out their cheeks and glared at the music. Now there came a little «flutey» bit—very pretty!—a little chain of bright drops. She was sure it would be repeated. It was; she lifted her head and smiled.
Only two people shared her «special» seat: a fine old man in a velvet coat, his hands clasped over a huge carved walking-stick, and a big old woman, sitting upright, with a roll of knitting on her embroidered apron. They did not speak. This was disappointing, for Miss Brill always looked forward to the conversation. She had become really quite expert, she thought, at listening as though she didn’t listen, at sitting in other people’s lives just for a minute while they talked round her.
She glanced, sideways, at the old couple. Perhaps they would go soon. Last Sunday, too, hadn’t been as interesting as usual. An Englishman and his wife, he wearing a dreadful Panama hat and she button boots. And she’d gone on the whole time about how she ought to wear spectacles; she knew she needed them; but that it was no good getting any; they’d be sure to break and they’d never keep on. And he’d been so patient. He’d suggested everything—gold rims, the kind that curved round your ears, little pads inside the bridge. No, nothing would please her. «They’ll always be sliding down my nose!» Miss Brill had wanted to shake her.
The old people sat on the bench, still as statues. Never mind, there was always the crowd to watch. To and fro, in front of the flower-beds and the band rotunda, the couples and groups paraded, stopped to talk, to greet, to buy a handful of flowers from the old beggar who had his tray fixed to the railings. Little children ran among them, swooping and laughing; little boys with big white silk bows under their chins, little girls, little French dolls, dressed up in velvet and lace. And sometimes a tiny staggerer came suddenly rocking into the open from under the trees, stopped, stared, as suddenly sat down «flop,» until its small high-stepping mother, like a young hen, rushed scolding to its rescue. Other people sat on the benches and green chairs, but they were nearly always the same, Sunday after Sunday, and—Miss Brill had often noticed—there was something funny about nearly all of them. They were odd, silent, nearly all old, and from the way they stared they looked as though they’d just come from dark little rooms or even—even cupboards!
Behind the rotunda the slender trees with yellow leaves down drooping, and through them just a line of sea, and beyond the blue sky with gold-veined clouds.
Tum-tum-tum tiddle-um! tiddle-um! tum tiddley-um tum ta! blew the band.
Two young girls in red came by and two young soldiers in blue met them, and they laughed and paired and went off arm-in-arm. Two peasant women with funny straw hats passed, gravely, leading beautiful smoke-coloured donkeys. A cold, pale nun hurried by. A beautiful woman came along and dropped her bunch of violets, and a little boy ran after to hand them to her, and she took them and threw them away as if they’d been poisoned. Dear me! Miss Brill didn’t know whether to admire that or not! And now an ermine toque and a gentleman in grey met just in front of her. He was tall, stiff, dignified, and she was wearing the ermine toque she’d bought when her hair was yellow. Now everything, her hair, her face, even her eyes, was the same colour as the shabby ermine, and her hand, in its cleaned glove, lifted to dab her lips, was a tiny yellowish paw. Oh, she was so pleased to see him—delighted! She rather thought they were going to meet that afternoon. She described where she’d been—everywhere, here, there, along by the sea. The day was so charming—didn’t he agree? And wouldn’t he, perhaps?… But he shook his head, lighted a cigarette, slowly breathed a great deep puff into her face, and even while she was still talking and laughing, flicked the match away and walked on. The ermine toque was alone; she smiled more brightly than ever. But even the band seemed to know what she was feeling and played more softly, played tenderly, and the drum beat, «The Brute! The Brute!» over and over. What would she do? What was going to happen now? But as Miss Brill wondered, the ermine toque turned, raised her hand as though she’d seen some one else, much nicer, just over there, and pattered away. And the band changed again and played more quickly, more gayly than ever, and the old couple on Miss Brill’s seat got up and marched away, and such a funny old man with long whiskers hobbled along in time to the music and was nearly knocked over by four girls walking abreast.
Oh, how fascinating it was! How she enjoyed it! How she loved sitting here, watching it all! It was like a play. It was exactly like a play. Who could believe the sky at the back wasn’t painted? But it wasn’t till a little brown dog trotted on solemn and then slowly trotted off, like a little «theatre» dog, a little dog that had been drugged, that Miss Brill discovered what it was that made it so exciting. They were all on the stage. They weren’t only the audience, not only looking on; they were acting. Even she had a part and came every Sunday. No doubt somebody would have noticed if she hadn’t been there; she was part of the performance after all. How strange she’d never thought of it like that before! And yet it explained why she made such a point of starting from home at just the same time each week—so as not to be late for the performance—and it also explained why she had quite a queer, shy feeling at telling her English pupils how she spent her Sunday afternoons. No wonder! Miss Brill nearly laughed out loud. She was on the stage. She thought of the old invalid gentleman to whom she read the newspaper four afternoons a week while he slept in the garden. She had got quite used to the frail head on the cotton pillow, the hollowed eyes, the open mouth and the high pinched nose. If he’d been dead she mightn’t have noticed for weeks; she wouldn’t have minded. But suddenly he knew he was having the paper read to him by an actress! «An actress!» The old head lifted; two points of light quivered in the old eyes. «An actress—are ye?» And Miss Brill smoothed the newspaper as though it were the manuscript of her part and said gently; «Yes, I have been an actress for a long time.»
The band had been having a rest. Now they started again. And what they played was warm, sunny, yet there was just a faint chill—a something, what was it?—not sadness—no, not sadness—a something that made you want to sing. The tune lifted, lifted, the light shone; and it seemed to Miss Brill that in another moment all of them, all the whole company, would begin singing. The young ones, the laughing ones who were moving together, they would begin, and the men’s voices, very resolute and brave, would join them. And then she too, she too, and the others on the benches—they would come in with a kind of accompaniment—something low, that scarcely rose or fell, something so beautiful—moving… And Miss Brill’s eyes filled with tears and she looked smiling at all the other members of the company. Yes, we understand, we understand, she thought—though what they understood she didn’t know.
Just at that moment a boy and girl came and sat down where the old couple had been. They were beautifully dressed; they were in love. The hero and heroine, of course, just arrived from his father’s yacht. And still soundlessly singing, still with that trembling smile, Miss Brill prepared to listen.
«No, not now,» said the girl. «Not here, I can’t.»
«But why? Because of that stupid old thing at the end there?» asked the boy. «Why does she come here at all—who wants her? Why doesn’t she keep her silly old mug at home?»
«It’s her fu-ur which is so funny,» giggled the girl. «It’s exactly like a fried whiting.»
«Ah, be off with you!» said the boy in an angry whisper. Then: «Tell me, ma petite chere—»
«No, not here,» said the girl. «Not yet.»
On her way home she usually bought a slice of honey-cake at the baker’s. It was her Sunday treat. Sometimes there was an almond in her slice, sometimes not. It made a great difference. If there was an almond it was like carrying home a tiny present—a surprise—something that might very well not have been there. She hurried on the almond Sundays and struck the match for the kettle in quite a dashing way.
But to-day she passed the baker’s by, climbed the stairs, went into the little dark room—her room like a cupboard—and sat down on the red eiderdown. She sat there for a long time. The box that the fur came out of was on the bed. She unclasped the necklet quickly; quickly, without looking, laid it inside. But when she put the lid on she thought she heard something crying.
