XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Май

Май сложил из листка почтовой бумаги кораблик, и, вздохнув, пустил его по мелким волнам. Кораблик махонький, размером с детскую ладонь, да тонкий, затонет при первом же порыве ветра. Май снова вздохнул. Это Петькин отец научил его складывать разные суда из бумаги. Петька отцом гордится больше, чем кто-либо из знакомых, даже имя его с трепетом произносит, настолько уважает. Петькин отец – судостроитель, один из главнейших на заводе, он все умеет. Даже по облакам предсказывать погоду. Май иногда хотел, чтобы Петькин отец был и его отцом.

Они с Петькой утром сбежали на пристань, смотреть запуск нового корабля. Отец стоял там, в строгом черном костюме, аккуратно причесанный и весь такой гладкий, серьезный и собранный, что Май вдруг растерял все свое дружеское чувство к нему и начал бояться.

Петькин отец торжественно разрезал красную ленту, все зааплодировали, вспышки камер на секунду ослепили присутствующих – а потом пошел гул. Корреспонденты с блокнотами кинулись к Петькиному отцу, крича наперебой что-то о великом и важном, сам Петька вместе с матерью встал рядом, а Май ушел. Спрятался за большими камнями на берегу.

Все оживленно обсуждали произошедшее, а он смотрел на ботинки Петькиного отца. Черные, лаковые, на коричневой подошве со светлой полоской у самого шва, они привлекали внимание больше, чем громкие разговоры. Май посмотрел на шнурки, завязанные на два узла, и вспомнил, как раньше они с Петькой в шутку развязывали шнурки на туфельках знакомых девочек.

Нет, он определенно хотел, чтобы Петькин отец был и его отцом.

Своего отца у Мая не было. Точнее, он был где-то, но это «где-то» находилось в каком-то неизвестном Маю пространстве. Он знал из учебника биологии и – гораздо раньше – из дерзких речей дворовых мальчишек, что отец-то точно был, без него никак не обошлось. Мать никогда не говорила об отце. По ее словам, они жили хорошо и без него, так что в подобных разговорах не было смысла.

Она развешивала выстиранное белье во дворе, крепя тяжелые прищепки на тонкой веревке, когда Май вернулся с пристани. Выставленный на крыльцо пустой бидон не требовал лишних указаний. Май сходил до соседней улицы, поставил наполненный бидон на прежнее место и снова ушел к морю.

Море, волнительное, теплое и близкое, умело подстраиваться под настроение.

С морем нельзя спорить, нельзя ему противоречить, нельзя его обвинять. Море нужно любить каждой клеточкой и пользоваться его благами.

Май любил море и отца. Далекого, несуществующего, но реального и близкого в мечтах. И обязательно связанного с морем. В его мечтах он становился отважных мореходом, боровшимся с коварными пиратами на просторах бескрайнего океана, прекрасным и неповторимым, или даже одним из этих пиратов, одетым в широкие штаны и белую рубаху, с длинными волосами, развивающимися по ветру, держащимся крепкой рукой за мачту и подставляющим неприкрытую расстегнутой тканью грудь соленому ветру. Он грабил богатых и бессердечных, брал на абордаж корабли скупых торговцев, отдавая награбленное бедным и обделенным, вроде средневекового Робин Гуда.

Отец обязательно должен был быть героем. И семью он оставил из самоотверженного желания защитить. Мать как-то фыркнула на подобное заявление и сказала, что отец бросил их лишь из собственной трусости и безответственности. Что он был взрослым ребенком, перекладывающим свои проблемы на чужие плечи. Май не поверил.

На день ангела мать подарила Маю новый дипломат. Коричневый, с блестящей ручкой, он был настолько прекрасен, что Маю хотелось плакать.

Матери больно было смотреть на любовь сына к человеку, который когда-то отверг ее. Май стал его точной копией. Бесконечный романтик, влюбленный в море. Уже однажды сбежавший под белым парусом. Сын капитанского помощника.

Она сказала Маю, что дипломат прислал отец.

А ночью ему приснился сон. В нем отец, высокий и красивый, в белом мундире, с большими капитанскими часами на правой руке, дарил ему этот дипломат.

Утром он был настолько счастлив, что в тот же вечер позвал Петьку купаться на ближний пляж. Петька, воодушевленный приподнятым настроением друга, радостно плескался в теплых волнах и ощущал, как счастье близкого человека через воду передается и ему.

— Май! – крикнул Петька с обрыва, когда тот, прыгая по камням, шел к своему дому, — А что случилось-то?

Май радостно рассмеялся.

Отец помнил его. Отец любил его. Отец все же оказался героем.

В школе Май рассказал всем, что приезжал белоснежный капитан, представившийся его отцом и подаривший дипломат.

Ему были глубоко безразлично свое вранье. Отец подарил дипломат.

И Май в это верил.

***

А Анна Петровна вышла из того возраста, в котором можно было кому-то верить. Она верила лишь себе.

Запуск теплохода принес ей только головную боль. Она жила рядом с пристанью. Бравурная музыка проскальзывала сквозь шторы и не давала сосредоточиться.

В конце концов Анна Петровна просто начала ненавидеть море. Она жила у моря, она видела его каждое утро, она шла на работу по набережной, и кривилась. Ей не нравились чайки. Ее тошнило от надоедливых волн. Но больше всего Анна Петровна ненавидела курортников, которые, развалившись белыми рыхлыми телами у моря, портили все, что еще не было испорчено. Они напоминали ей мертвых чаек – такие же гадкие и бесполезные.

Отец Анны Петровны сбрасывал мертвых чаек в море. Она хорошо помнила его большие, сильные руки со  штрихами темных волос, бравшие погибших птиц за поломанные крылья и кидавшие их в море с обрыва. Отца не бывало дома месяцами, и с маленькой Аней жила старая тетка Глафира, много кричавшая и мало смыслившая в рыболовстве, что не мешало ей раздавать советы всем, кто об этом не просил. Отец уходил в море. Глафира кричала, швырялась посудой и рассказывала соседям истории о бестолковой девке, которую выживший из ума пьяница сваливает на нее.

Отец никогда не пил – отвык на войне. Он называл тетку «пережитком царизма» — этакой дворовой помещичьей бабой с куриными мозгами. Глафира только жаловалась и стирала чужое белье. Но отец все равно оставлял на нее дочь – так спокойнее.

Когда отец ушел в море и не вернулся, Анна Петровна продала дом на обрыве. Мертвые чайки слишком громко кричали перед смертью.

Через три месяца ей пришла телеграмма о том, что отцу стало плохо на корабле.

Тогда она впервые почувствовала ненависть к морю. Ко всем кораблям, кораблестроителям и мечтателям.

И выучилась на географа. Чтобы морей было много, и каждое из них можно бы было считать чужим и ненужным.

Ученики показывали на карте Черное, любимое, с его мягкими волнами и лазурной водой, море, волнительно вдыхая, и она чувствовала, как тошнота подкатывает к горлу. Отец говорил так же. Отца это до добра не довело.

Петю звали Петей, и его отец строил корабли. Май дышал морем и глупыми мечтами. Анна Петровна никому не верила, никто ее не звал и ничем она не дышала. За годы работы она уничтожила в себе все лишние эмоции и научилась лишь преподавать и ненавидеть.

Многие звали ее идеальным работником. Май считал ее роботом.

Май любил чувствовать. Любил наслаждаться моментом. И потому, зайдя в класс, где каждый уже знал про дипломат, он разложил его на парте. Чтобы вновь коснуться мягких стенок. Вспомнить об отце. Собрал. Снова вытащил все, чтобы сложить более компактно.

И тут вместе со звонком зашла Анна Петровна. В строгом сером платье. Сухая, с воспаленными веками и плотно сжатыми губами. Которые давно потеряли способность улыбаться.

Она атрофировалась вместе со всем ненужным.

— Май, уберите дипломат со стола. Исключительность имени не дает вам права на исключительность действий.

Май улыбнулся. Сам себе улыбнулся. Потому что в своих мыслях он тоже называл отца исключительным. Значит, он – как отец.

— Перестаньте кривиться. Я попросила вас убрать вещи со стола.

Май продолжал улыбаться. Ему виделось, как белоснежный капитан протягивает ему руку и крепко-крепко прижимает в себе. Как мама, тонкая и светлая, стоит рядом, улыбаясь. И глаза у нее голубые, как раньше, а не серые. И платье на ней синее, с белыми оборочками на подоле, какое она надевает только на праздники. И белые ленты…

Анна Петровна слишком хорошо помнит отца, чтобы терпеть на лице у Мая его выражение. Этот тощий, нескладный мальчишка – и высокий, статный моряк. Чересчур резок контраст.

— Я вас предупреждала, — ей уже все равно на педагогику ее действий. Они давно перестали впечатлять учеников, как перестала впечатлять их и она сама. Анна Петровна и себя не впечатляла. Не до того было.

Она скидывает дипломат с парты. Движением серой костлявой руки роняя все мальчишечьи мечты на пол.

Май пару секунд остолбенело молчит. Переводит взгляд с костлявой руки на пол и обратно. Замечает черную трещину на кожаном боке.

И останавливает глаза на Анне Петровне. На ее сухом, остроскулом лице.

И ей впервые за последние годы становится страшно. Так же, как в моменты, когда отец выбрасывал чаек. Или когда тетка Глафира рвала связки и грозилась выкинуть ее на улицу.

Май уходит. Без слов, без заявлений, без громких речей. Ему уже все равно. Нить, связывающая с отцом, потеряна.

Кто-то смущенно пересказывает соседу историю разбитого дипломата.

Анне Петровне стыдно. До боли в животе и рези в горле. Впервые.

Она вспоминает отца.

Его большие руки с черточками волос. И колкие точки на подбородке. И стихи, которые он читал ей однажды перед отъездом.

Что-то про волков и бюрократизм.

В мутном стекле можно разглядеть фигуру Мая, торопливо идущего к пристани.

И море. Черное море с его ласкающими волнами.

Колосова Полина Дмитриевна
Страна: Россия
Город: Томск