XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Лошади

Лошади

Подошвы галош при каждом толчке соскальзывают с педалей старого отцовского велосипеда, который натужно скрипел всю дорогу от гаража к калитке, не то коричневой, не то ржавой. Я, с трудом преодолев подъём из дедушкиного сырого, холодного, как подземелье, гаража, придерживая одной загоревшей по локоть рукой черную двухколесную махину, тщетно пыталась второй свободной рукой оттолкнуть лезшую под колеса моего зверя кошку и открыть засов калитки. Кошка Тася протестующе мяукнула, но сдалась, ровно, как и калитка, скрипнувшая на прощание, и я легко выкатила велосипед на проселочную пыльную желтую дорогу. По-хозяйски пнув придорожный камень с дороги, я не спеша перекинула ногу через седло, «правильно» прокрутив педали, так, чтобы на велосипед можно было легко сесть и поехать, как в фильмах это делали крутые чуваки или почтальоны. В моей голове (думать которой мешали туго стянутые в хвост волосы) роились мысли о Татьяне Толстой. Днем я перечитала сборник ее рассказов в милой желтой обложке (такого оттенка желтого, пастельного, красивого и очень любимого, ибо глаз не резал, да и на пешеходный переход не похож, в общем – редкий оттенок желтого) с нарисованной маслом девушкой в кустах сирени. Сборник маме подарила коллега из университета на день рождения, купив книжонку в мягкой, тут же потрескавшейся обложке,  по скидке в ближайшем к универу книжном (откуда я знаю? Я туда ходила), и я тут же его утащила к себе и проглотила за раз в тот же вечер. Прочитала я его не совсем от нечего делать поздним дождливым октябрьским вечером, когда на кухне празднуют чужой день рождения, и ты с детской досады надуваешь губы и протестуешь против несправедливой судьбы (почему сейчас осень, а не зима, я тебя спрашиваю!!), а сколько по тому, что по «реке» Татьяны Никитичны предлагали моему художественному кумиру Жене рисовать диплом. Она-то отказалась, променяв реку на церковь Покрова на Нерли, а я книгой и автором заинтересовалась. Вот только тут же забыла об этом, и возникшее при вороватом изучении лазурного цвета обложке чувство тринадцатилетнего любопытства, вильнув хвостиком, забилось в угол черепной коробки, (схоронившись до поры до времени) под уничтожающим все живое и не любящее искусство в радиусе километра взором моей классной уважаемой Риде (вся группа нашего 7а класса так ласково называла неряшливую, но милую Флориду). И так получилось, что при последующем походе в книжный я об этом забыла, а если и вспоминала, то, как назло, перед сном, так что познакомилась с Татьяной Толстой я только в октябре, после уже моего выпуска из художки. И она мне понравилась настолько, что я даже записывала «чужие сны» как аудиосообщение моей московской подруге поздней августовской ночью следующего года.

Так что сейчас, резво колеся с горы в поля, огороженные от соснового леса небольшой извилистой речушкой, опасно проскальзывая одним колесом по неуложенным на дороге камням и зажимая тормоз до  видных сквозь тонкую кожу костяшек, я думала о литературе, единственном интересном и подвластном мне предмету в школе, мыслями в стиле Татьяны Толстой. То есть легкими, мягкими задорными мыслями, порой смешными, но попадающими всегда куда надо. В самое больное и «да, так и было» жизненное место. Легко и отрывисто, просто и чувственно, харизматично. Я бы хотела передавать свои мысли так же чувственно, как авторы, чьи работы мне нравятся.  Как авторы, которые мне нравятся.

Лет до тринадцати, наверное, я всегда-всегда прочитывала все-все книги в списке литературы на лето, сидя взаперти на горе, где, кроме бабушкиного, располагалось еще шесть домов, четыре из которых были заброшены. Они ютились рядом друг с другом, плавно перетекая один в другой в буйных зеленых зарослях американского клена, а через полуразрушенные деревянные заборы, в щелях, мелькали оранжевые, сиреневые, белые цветки космей, под ногами в зарослях нескошенной травы гнили никому ненужные яблоки, упавшие с дерева соседского дома. У бетонных плит, сложенных рядом с нашим домом журчали сверчки, на них — в последних солнечных лучах нежились серохвостые ящерицы, по розоватому закатному небу комьями ваты распластались облака серо-грозового оттенка. В душистых полях паслись лошади, их маленькие фигурки были видны нам с высоты нашего дома серыми, черными, охристыми пятнами, а кадры на полуживой голодно пиликающий фотик получались отличные. В деревне стоял стойкий июньский запах, который любой ребенок, наверное, может разобрать по полочкам – вот пахнут кустики мяты и мелиссы на чай у забора, вот пионы с соседнего огорода, вот только что отцветшая вишня, рано скошенная трава в полях, сосновый лес, вода из пруда, свежий хлеб, привезенный дедом из города, смородина, картошка, дым из трубы бани, и вечерняя свежесть, в густом киселе которой тебе предстоит идти вниз на главную улицу к тете Резиде за молоком, деловито махая желтым бидоном туда-сюда.  В сентябре, по приезде в город, в душном непроветриваемом классе, сгруппировавшись у холодного окна, мы наперебой рассказывали друг другу о лете, вместо того, чтобы писать сочинения. Одноклассники мной просто восхищались, а я держала в голове ненужную информацию о леди Ровене, детстве Льва Толстого и многом еще другом, тщетно стараясь стереть с пальцев мел после урока математики и не испачкать новую юбку. Я всегда была тем человеком, который читал все книги, ему завидовали, потому что сами прочли от силы пять, но интерес к таким людям быстро пропадал, потому что «Ну надо же, какая она заучка! Все задания сделала, первая отвечает и лезет курносым носом куда не следует, перебивает учеников отвечая своим жарким звонким голосом, и всегда ведь правильно, заноза какая!». А я, и правда, перебивала и лезла, потому что знала, что правильно отвечу и что эти знания мне в принципе не нужны, но они же были, а мне было обидно от того, что я так много знаю, но лучше спросят троечницу Амалию, потому что «у нее-то совсем плохо, а Тихонова уже отвечала».

И поэтому я ненавидела списки литературы на лето лютой ненавистью. Я их читала от корки до корки назло, раскусывала все произведения и стихи, потому что в деревне жаркими летними деньками делать было нечего. В библиотеке меня все знали, потому что я постоянно засиживалась допоздна в холодном читальном зале, дрожащими руками переворачивала страницу за страницей, чтобы успеть прочитать главу новой книги Часодеев, потому что эту – новую красно-рубиновую книгу, страницы которой так дивно пахли –  брать домой строго-настрого запрещалось, да и мама мои увлечения не одобряла, но, так как все обязательные и необязательные книги я прочла, то лишь недовольно поджимала губы и ворчала о моей несерьезности. В итоге мне все равно отдавали эти и многие другие «запрещенные» книги, потому что я была проверенным и самым преданным посетителем этой детской библиотеки.

(настолько, что в этом году приветливая полноватая женщина с копной пушистых светлых волос, участливо улыбаясь предлагала мне вступить в группу, чтобы я знала обо всех-всех событиях в библиотеке, но ее энтузиазм как всегда разбился о стену моей незаинтересованности, что часто бывало, когда она начинала мне что-то предлагать, например, поучаствовать в конкурсах. Я-то соглашалась, но забывала об этом, стоило мне выйти на улицу)

Из-за моей ненависти к спискам литературы у меня складывались очень поверхностные знания о творчестве авторов, или наоборот не складывались никакие – читала я только то, что нужно, ибо мне это было неинтересно, и особенно из-за этого страдали стихи. У меня до сих пор нет нормального представления о творчестве Пушкина, Маяковского, Есенина или Некрасова, зато все хорошо у меня с Лермонтовым – во время поездки в Грузию, сидя у черта на куличках в машине, еле-еле дребезжащей по разваленным дорогам, я прочла его толстую лазуритную книгу, где были не только «герой нашего времени», «маскарад» и парочка поэм, но и его стихи (а Бородино я вообще всё выучила, и вместе с ним в театральный кружок поступила. И тут же оттуда ушла).

Я читала только то, что нужно, ни больше и ни меньше, и единственным исключением из этого моего кредо был Грин. Мне с первой главы не понравились «Алые паруса», такая старая книжечка в красной обложке с черными кораблями, на которую ты дунешь и она развалится, а про «Бегущую по волнам» я вообще молчу. Так что Грина я не читала. Пыталась, но нет.

Зато если мне нравились книги, я читала все. Так, например, я прочла все книги Кира Булычева об Алисе, все части «Страны невыученных уроков», и пыталась прочесть «Старшую Эдду» (даже искала ее в магазинах) из «Айвенго» (его мы так и не разобрали на уроках, я спрашиваю, почему, а?),  несколько раз перечитывала «Остров сокровищ» и сценарий «Фантастических тварей», или «Живопись 18 века», увесистую книгу, купленную в Третьяковской галерее года три назад, в плотных страницах которой между портретами императриц и купцов затерялся мой осенний гербарий.

И я хотела внести что-то свое. Написать что-то свое. Рассказать о своих мыслях. Показать себя, и может быть, когда-нибудь, изменить мир в лучшую сторону силой слова. Я не могла выбросить из головы писателей, чьи работы так сильно влияли на людей –  Достоевский, Пушкин, Карамзин, и многие другие.  Я хотела быть такой же, если не лучше (но я ни на что не претендую). Я и сейчас хочу так же.

Еще одной моей нелюбимой штукой всегда были строчки в анкетах, имеющие название «назовите ваши любимые книги».  Или «какие книги вы прочитали». У меня нет любимых книг, позвольте. Нет у меня ни любимой музыки, ни любимых книг, и я совсем не разбираюсь в авторах, сериях и альбомах, потому что я считаю, что это вовсе необязательно, если тебе нравится произведение, а когда тебе задают такие вопросы, то ты вообще думать перестаёшь, а в голове у тебя священная пустота грузинских храмов. Ты сидишь перед монитором компьютера, перед глазами мелькает черточка курсива, как бы намекая на то, что это важно, это надо написать, а ты почему-то из всех прочитанных книг помнишь только «Пеппи Длинныйчулок». И о «Книжном воре», «Белых ночах», или «1984» ты вспоминаешь только когда прошло уже два дня, анкета отправлена и, в общем, это неактуально.

В воздухе повис влажный запах дождя и пыли, бледные серые тучи лениво висели над моей головой, а я катила все вперед и вперед, объезжая застоявшиеся лужи, проезжая мимо однообразных железных заборов, поражаясь красно-зеленой закономерности их расцветок крипом спиц распугивая белоснежных гусей, бурчала себе что-то под нос, и, в принципе, была довольна. Наконец, чуть не врезавшись в торчащую из земли бледно-серую трубу, я выехала в поле. Теплый ветер приятно тормошил выбившиеся из хвоста волосы, обдувал застывшие на руле руки, трава с тихим шелестом облизывала мои голые щиколотки.

Здесь душно пахнет травой и землей, жарой прошедшего дня, прибрежными акациями, а дорога теряется и сминается гармошкой под колесами, виляет в разные стороны и в считанные секунды вывозит меня на берег реки. Теперь к окружающим запахам прибавляется вкусный речной –  я замираю во мгновении, дышу глубоко и часто, сильно жмурюсь, делаю все, чтобы запомнить этот момент и этот запах. Велосипед, который я забыла поставить на подножку, тут же падает на мягкую траву с протестующим звяком, стоит мне отойти, речушка приветливо журчит под ногами, а за кленами на противоположном берегу высятся огромные темные тучи, угрожающе быстро приближаясь ко мне. В конце концов, вездесущий прогноз погоды из телефона моей бабушки сегодня звякнул предупреждением о ливне ровно в такой-то час, и потому я, как совершенно нормальный человек, поехала на реку за полчаса до назначенного времени, тщательно обмазавшись кремом от комаров, ведь укусы чесались нещадно.

Довольно улыбаясь, я пару минут посидела на берегу, плетя веночек из подручных цветов, пытаясь наладить отношения с пасущейся в пяти метрах от меня коровой, рассказывая ей о всех прелестях сонетов, впрочем, не очень удачно, и потому от греха подальше я подняла велосипед и поехала дальше по еле заметной вытоптанной тропинке вдоль берега.

Недавно я написала рассказ. Короткий, страницы на четыре, рассказик был начат в перерыве между географией и литературой, дописан на родном языке, пока мы умирали в духоте класса, правленный на уроке английского и доведенный до ума на следующий день с одноклассницей под боком на музыке. Там был веснушчатый парень Феликс, который оказался древним божеством с дудкой, неопределившийся с полом рассказчик и завуалированная смерть основного персонажа.  Ничего примечательного в этом рассказе не было, как и какой-либо важной идеи. Мне хотелось написать что-то волшебное и свое, но совместить это, когда в мире написаны миллионы книг о волшебстве и магии, где созданы свои собственные уникальные миры, захватывающие своей историей, устройством, где книги были написаны даже о кошачьих племенах и звездных предках, не повторяясь, было почти что невозможно. Как не повторяться в этом суматошном океане идей и придумать что-то свое, уникальное и ни на что непохожее? Что запомниться читателям? Что они смогут выделить в своем бессчётном списке таких же произведений?

Ведь если кто-то подумал так же, как и ты, твоя мысль становится мыслью общественности.

Я хотела выложить этот рассказ в сеть, чтобы посмотреть реакцию на него у людей. Это же неплохо (нет в литературе понятия плохо)? Сидя за стареньким обклеенным наклейками ноутбуком, также доставшимся мне от отца, я напряженно стукала по клавишам, настрачивая текст в бледно-зеленом окне какого-то не очень понятного мне сайта. Конечно же, мне пришлось попотеть с регистрацией, выбором ника, подбором названия, и, зачем-то, жанров, но сейчас оставалось только отформатировать текст и выложить его, нажав на серую кнопочку в нижнем правом углу экрана. И вот в этом была проблема. Выложить. Отдать свое неумелое детище на растерзание незнакомым людям, бесстрашно оставляя положение «критика приветствуется».  Это было в первый раз и это было очень страшно. Новый пользователь «Луис» (я отдаю дань уважения зеленому близнецу) был онлайн уже целый час. Уже целый час я не могла нажать на ту самую кнопку, отправив рассказ в свободное плаванье. В голове набатом стучала паника, руки в считанные секунды похолодели и затряслись, а к горлу подступила тошнота. Кажется, так страшно мне не было даже на зачетах в музыкалке. Поэтому, поняв, что в таком состоянии я могу просидеть еще ооочень долго, я решила проветриться, и быстро попрощавшись со всеми друзьями в сети, переключив ноутбук в режим сна, я бросилась на улицу.

Проезжая мимо сероватых тысячелистников, душистого клевера, качающихся на тонком стебле ромашек, сучковатых веток клена, висящих прямо над моей головой, я заметила над сосновым лесом вдали туманную вуаль дождя, и невольно поехала быстрее. Из-под колес выпрыгивали кузнечики, а на незакрытые костяшки рук периодически садились комары, и мне приходилось смахивать их, неестественно выворачивая руль и почти что съезжая в реку.

Наконец я подъехала к хлипенькому забору, который лишь два дня назад поставили рабочие, и который должен был очень невоспитанно отхватить от свободного пространства приличный ровный прямоугольный кусок земли для непонятно каких целей. Теперь же стало все ясно, как по щелчку. В этом месте речушка шириной в три метра круто поворачивала, и за образовавшимся поворотом, в идеально ровном прямоугольнике лениво обмахиваясь хвостами, паслись лошади. Совершенно разных мастей, от мышастой и гнедой до пегой и чубарой, совершенно разных пропорций, от тяжеловозов до подобия орловских, жеребята, кобылы, жеребцы… совершенно разные и непохожие друг на друга, красивые своей уникальностью до невозможности…

Я ходила на конный спорт три года. Три непрерывных года я, как отстающее звено нашей гениальной группы, так как ни ростом, ни характером, ни телосложением для конного спорта не вышла, чистила денники и меняла сено. Конечно, поездить мне тоже давали, но это не получалось у меня так хорошо, как чистка или седловка лошади. И мне это нравилось. Гладить неповоротливого Жука по пояснице, прежде чем устроить на нем вальтрап, чистить тонкому грациозному Галифаксу ноги, а потом заботливо обматывать их бордовыми бинтами, расчесывать белоснежную гриву привередливой Барбаре, а потом причесывать ее на выездку, или с руки кормить сахаром, яблоками и морковью старенького вороного Зендая. Помогать первогодкам подтягивать подпруги на молодом Зевсе, не обращая внимания на его фырчания, выводить буйного Поединка в левады, чесать длинноногой Правде лоб или вместе с работающими там дворниками беседовать непонятно о чем, сидя на положенной на пол меховушке, чтоб не замерзнуть.

Но теперь, когда я перелезла через забор и неторопливым шагом пошла по берегу, отпинывая в сторону мелкие камешки, где листья деревьев были безжалостно изъедены, а темного оттенка земля перерыта сотнями копыт, я подумала, прислушиваясь к мягкому журчанию воды внизу, что эти лошади мне совсем незнакомы. Все ближе и ближе подходя к повороту, разделяющем меня и их, я понимала, что не знаю их, и от этого становилось страшно. Весь мой трехлетний опыт конного спорта стирался, сжимался в комочек и становился совершенно бесполезным перед этими незнакомыми лошадьми. Я не знаю ни их повадок, привычек, характеров, но я все равно, шаг за шагом иду к ним.

Неожиданно начинается дождь. Сначала он тёплой каплей падает мне на щеку, и я по-дурацки улыбаюсь, потом капли лихорадочно падают мне на плечи, волосы, велосипед, траву, землю. В ливень он превращается за минуту, но даже это не останавливает меня. Я дышу полной грудью, сжимаю посильней кулаки, а за мгновение промокшие волосы липнут к щекам – убирать их просто бесполезно.  Я все ближе и ближе подхожу к самой ближайшей лошади. Кажется, небольшое стадо пасется здесь совсем одно, по крайней мере, я не увидела ни одного пастуха. Гнедая кобыла жмурится, замечая меня. Я останавливаюсь в нерешительности, пока дождь беспощадно обливает, укутывает нас собой, и если я не потороплюсь, я могу промокнуть и замерзнуть. Но пока что я, превозмогая дикий страх, шаг за шагом, точнее, я делаю на негнущихся ногах мелкие шажочки, иду к явно заинтересованной кобыле. Над нами оглушительно гремит гром, но моя ладонь уже на теплой морде лошади. Где-то в ушах колотится сердце, я чувствую себя диснеевской принцессой. Страха больше нет – какое-то приятное ощущение заполняет мою грудную клетку, что я даже улыбаюсь.

 Это не страшно, на самом деле.

Я ухожу, как только замечаю движущегося в мою сторону человека, практически бегу к промокшему велосипеду. Быстро перелезая через забор и садясь на седло, отталкиваясь от земли, я трепетно сжимаю ладонь, хранящую на себе тепло и мягкость шерсти гнедой кобылы в кулак, чтобы запомнить на подольше. Пока я еду обратно, я думаю о лошадях, задумчиво исследуя высящуюся над зарослями клена на горе большую трубу из красного кирпича. Я знаю, что по ощущениям он холодный, влажный и немного крошащийся. Почти стершиеся белые цифры служат мне ориентиром, пока я еду вверх, пачкая брюки и колеса в грязи влажной земли.

В воздухе пахнет дождем и травой, яблоками, кленом, почему-то молоком и цветами. На крыльце меня поджидает серая кошка Тася, она щурится своими янтарными глазами и показывает язык, но я уже не могу на нее сердиться. На языке вертится слово – я не могу его вспомнить, но знаю, что знаю его. Слово, обозначающее уздечку без трензеля, мягкую, из ткани. У меня была такая, красная с черными потертостями, на таких уздечках я выводила лошадей из денников. Что это? Намордник? Науздник? Забыла.

Дома тепло и сухо, я, дрожа от восторга, запираю гараж, завезя туда велосипед, и, к великому счастью, иду домой. Наверху, на втором этаже сидит мама и через компьютер мучает своих студентов очередным тестом, поэтому меня некому будет ругать за мокрую одежду. Хотя бы ближайшие полтора часа. Так что я, довольная, сажусь за ноутбук, в считанные секунды вводя пароль и кликаю на «опубликовать» в правом нижнем углу. Экран удовлетворенно моргает и проглатывает текст, высвечивая дурацкую аватарку, мой профиль, и первую опубликованную работу на нем.

Потом я гордо чихаю и иду заваривать чай, прихватив с собой сборник рассказов Татьяны Толстой.

Тихонова Софья Алексеевна
Страна: Россия
Город: Казань