Дети всё чувствуют на каком-то ином уровне, лучше взрослых. Арсений всегда удивлялся их проницательности и интуиции, поэтому, когда увидел своих воспитанников, хмурых перед началом знойного лета, перешептывающихся, тесно прижавшись спинами друг к другу, он сразу понял, что что-то не так. Таскать за шкирку, конечно, мужчина никого не стал, но отчетливо чувствовал тревогу и смятение в детских лицах. Это продолжалось и в пионерском лагере на протяжении всего июня месяца. Угадывалось в каждом жесте, недосказанном слове, израненном ожидании. Война витала в воздухе, и дети об этом говорили. И чем мог Арсений им помочь? Пожилой учитель истории потуже затягивал галстуки на шеях пионеров, смотрел им в спины и, приходя домой, держал руку своей жены, непонимающей его беспокойства, как и все другие люди.
В то воскресное солнечное утро жизнь любого советского гражданина разделилась на до и после. Арсений Сергеевич стоял на деревянной лестнице с кисточкой в руках, весь вымазанный в белой краске и занятый покраской замаравшейся со временем стены дома культуры. На голове его красовалась треуголка, сделанная из газеты «Правда», а усы раздраженно подрагивали над губой из-за едкого запаха краски. Лето на дворе казалось бесконечным и безмятежным, грозило своим количеством дней в календаре, когда утром мужчина отрывал один из листов и делал из него самолётик. Так и сегодня 22 июня 1941-го постучалось во все окна тёплым ветром. Арсений продолжал белить стену, пока не услышал детский нарастающий гомон на площади перед домом культуры. Он заметил одну единственную остановившуюся за его спиной девочку и поспешно спустился, бросив кисть в ведро с краской.
— И чего галдят там? Случилось чего поди, — сказал мужчина, вытирая руки о свой красный фартук.
Девочка в чистенькой белой рубашке, с переливающимися на солнце золотистым косичками, светящимися голубыми глазами и сверкающей улыбкой спокойно смотрела на него, пока не дернула за рукав и не сказала: «Пойдёмте скорей, Арсений Сергеевич, там по радио что-то важное передавать должны. Сказали всем послушать»
Преподаватель взял пионерку за руку, повёл её по вымощенной через сад дорожке к источнику шума и напоследок кинул взгляд на только что выбеленную стену. Кое-где пробивалась затхлая желтизна, и Арсений подумал, что было бы неплохо пройтись краской еще разок. Но спокойствие девочки рядом, несмолкаемая толпа на площади и грозный репродуктор на столбе подсказывали ему, что совсем скоро никому это не понадобится.
Публика сгрудилась перед репродуктором, вожатые сновали между детьми и просили их успокоиться, хотя сами волновались даже больше, а потом все притихли. Арсений вместе с девочкой встал чуть поодаль, но так, чтоб всё было слышно, и посмотрел на свои часы: 12:15. Голос товарища Молотова прозвенел на всю страну со своим «Граждане и гражданки Советского Союза!». Потом все было как в тумане. Спустя время начинаешь забывать, а как вообще это началось? Вот и спроси Арсения сейчас кто-нибудь про первые дни войны, он бы вспомнил не так много: раздрай в душе, переполох среди возмущённых детей и белую, как чистый лист, стену. Хаос, одним словом. До него доносились лишь обрывки вещания «сегодня, в 4 часа утра»…. «германские войска напали»… «враг будет разбит» и «победа будет за нами!». Всё это звучало как вколачивание гвоздей в крышку гроба. Арсений сжал руку все такой же спокойной девочки крепче. Со всех сторон посыпались угрозы и ругательства, кто-то топал ногами и кричал: «Я пойду на войну, я пойду воевать!», и только один старик посреди этого шума не понимал, как беда пришла так безмолвно. Оглядывая детей — большую часть своих подопечных, он не знал, как им теперь предстоит это пережить. Девочка опять дернула его за рукав и улыбнулась, когда Арсений наконец посмотрел на неё. Её лицо было как никогда безмятежным, и тогда учитель осознал: началась война.
***
Ленинград по-отечески укрывал своих жителей от смерти, но при этом сам становился их тюрьмой и погибелью. Голод в совокупности с морозами отнимал тысячи жизней. Очертаний города больше было не узнать. Всюду проломы, как в разбитой челюсти. Ряды крыш вокруг грязные, непохожие на себя, и развалины от воздушных налетов. Однако Ленинград жил, и это было самое главное.
В квартире №9 царил полумрак, свой беспорядок посреди чистилища смерти. Арсений Сергеевич сидел в кругу примерно одинаково одетых детей. Тусклый свет керосинок выжелтил их лица. Мужчина выглядел очень уставшим, лицо его осунулось, но он продолжал тягуче растягивать гласные, рассказывая о правлении российских царей и жизни до войны, о сотканной из тысячи страниц книги истории. Истощенные дети внимательно слушали охрипший голос учителя, иногда отвлекаясь на книгу в его трясущихся руках. Во всей коммуналке было до ужаса холодно, поэтому, собираясь вот так в одной квартире, ребята жались друг к другу плотнее в поисках тепла. Их дом оказался одним из немногих уцелевших в этом районе и жили там самые разные люди.
Шестидесятилетний Арсений Сергеевич ютился в квартире №9 еще до войны вместе со своей женой Натальей. Не так давно женщина тяжело заболела и теперь даже не могла встать с постели. Рядом с ними жил бывший солдат, который остался без ног, а чуть ниже расположилась многодетная семья, четверых детей которой очень любил Арсений и для которых проводил уроки. Отец семейства был на фронте, мать день и ночь помогала раненным в городе, так что за отпрысками ей следить было некогда. И вот, они приходили к Арсению и проводили с ним добрую часть времени, представляя, что учатся в настоящей школе. Время от времени в коммуналке появлялась и девочка Лика, оставшаяся сиротой в такое тяжёлое время.
— Арсень Сергеич, а у дядь Толи когда-нибудь ноги обратно вырастут? — спросил как-то раз непоседливый Семён, мальчик восьми лет.
— Думаю, уже нет, — в такие моменты учитель устало опускал глаза в пол и заботливо гладил ребёнка по голове.
Семён о чём-то задумался, почесал затылок и сказал: — Ну а я когда вырасту, стану врачом и научусь ноги пришивать!
Мужчина тихо посмеялся и смешно зашевелил своими усами. Так и жили. Арсений продолжал проводить «уроки» даже во время бомбежек. Если они уходили в бомбоубежище, находящееся в цокольномэтаже школы, где раньше работал мужчина, он собирал вокруг себя ребят и рассказывал, рассказывал, рассказывал… Взрослые либо тоже слушали, либо молились. Всё-таки Арсений считал, что не сможет бросить своё призвание. Что-то вроде клятвы Гиппократа (только для учителя) держало его прочно в своих тисках. О работе в школе можно было забыть, жена дома умирала на руках мужчины, а тут дети свои, уже почти родные, беспомощные. Хотя преподаватель часто вспоминал свои обыденные уроки в уютном классе. Ученики знали, что обмануть Арсения очень непросто, однако все равно пытались это провернуть. Учитель бесконечно мог перечислять, как определенные личности прятались от него на шкафу; жестами, азбукой морзе или одному богу известным языком подсказывали друг другу у доски и при ответе путали всех российских царей друг с другом. Вообще, Арсений был требовательным, серьезным учителем, но интерес школьников завоевывал тем, что давал им клички различных исторических деятелей. Так, одного мальчика он постоянно называл «Юлий Цезарь». Ученик был худой и высокий, с орлиным профилем, а ещё всегда невыполненной домашкой. И вечно у него были разные отмазки: сегодня помогал отцу баню строить, вчера с матерью банки варенья закручивал, позавчера разносил почту под дождем и все выполненные задания вымокли.
— Ну ты прям как Юлий Цезарь, — смеялся Арсений и делал пометку в своём блокнотике спросить у «Цезаря» завтра, где на этот раз его тетрадь.
— Почему, Арсень Сергеич?
— Мастер на все руки. Сейчас мы и проверим у доски, умеешь ли ты читать — одно, писать — второе, а говорить — третье!
Вот такой был класс. Там и «Пётр 1», и «Христофор Колумб», и даже «Клеопатра». Дети всегда были отдушиной преподавателя, что до войны, что во время неё. Нельзя было жить прошлым, но не сравнивать сорванцов из квартиры ниже со своими учениками было сложно. Даже тому самому Семену он про себя дал кличку в честь небезызвестного доктора «Пирогова», просто так и не сказал ему об этом. Не хотелось вскрывать и без того незаживающие душевные раны.
Летели недели, и в один из зимних дней, когда дымка и смерть в очередной раз заволокли весь город, в старую коммуналку пришла Лика, перевернув все вверх дном. Девочка с суровым взглядом, режущим хуже ножа, постучалась в квартиру №9. Арсений открыл шаткую дверь и увидел перед собой двух детей: непосредственно Лику и дрожащего ребёнка у неё под рукой. Мальчик был закутан в девичью шаль, губы его посинели, в волосах застыла кровь и кусочки снега. Запустив обоих в комнату, где было ненамного теплее, чем на улице, Арсений запричитал «как же так, как же так» и попытался отогреть мальчика.
— Рассказывай, где нашла его? Случилось что?
Лика безучастно посмотрела на мужчину и сказала: «Сирота он. На улице нашла, дом разбомбили, замёрз до смерти. Куда его? Пропадёт ведь»
И что делать? Люди гибли на войне, бросали свои квартиры и пытались спастись, умирали на заводах; от холода; от голода; от бомбежек… И жилища их пронизывал холод хуже, чем на морозе утром, словно зная, что сюда больше никто не вернётся. Обычно из таких квартир со временем выносили все: от занавесок до ложек, и их дом не был исключением. Арсений отворил дверь одной из бесхозных квартир и закашлялся. Пыль стояла стеной в небольшой комнатушке. Мебели там уже давно не было, зато на удивление осталось немного книг. Так и случилось, что со временем Лика все чаще приводила детей, у которых не осталось ничего, кроме веры. Арсений ютил их в квартирке рядом и продолжал учить всему, что знал сам, вплоть до того, как находил либо родителей потерянных, либо их школу и воспитателей. Еды было катастрофически мало. Арсений Сергеевич никогда не признается детям в этом, никогда не обвинит их, но сам он исхудал до невозможности и больше походил на ходячий скелет. Мужчина ходил и обменивал свои карточки на продукты, а потом отдавал все без остатка детям и жене, которой становилось только хуже. Арсений мог простоять в очереди за провиантом весь день, чтобы потом спешить домой, совсем не думая о себе. Помощь детям, учеба, обстрел, голод, всё это без остановки крутилось в голове уже немолодого учителя. В конце концов у него не осталось ничего, как и у бедных, совсем неготовых к аду на земле сироток.
В один из дней высокое небо над головой, казалось, утрачивало свой цвет на фоне серого дыма, затмевающего солнце, и этого бесконечного умирания. Зима должна была сходить на нет, но теплее не становилось. Небо было как никогда чистым для налетов. Арсений Сергеевич сидел у постели своей жены, которая не могла говорить от недостатка сил, и целовал её холодные руки. Дети бегали по квартире, ждали начала урока, пока из радио лилась «Ленинградская симфония» Шостаковича. Когда Арсений взял в руки потрепанную книжку и сел на диван, ребята обступили его со всех сторон и замолчали. Учитель начал зачитывать отрывки под умеренный стук метронома.
Неожиданно метроном загудел, забренчал, ускорился до своего предела, оповещая о надвигающейся опасности. Паника была худшей реакцией из всех возможных, первый урок об эвакуации при налете был усвоен давным-давно.
— Дети, в бомбоубежище все, — Арсений подталкивал их к выходу, когда совсем неподалеку что-то взорвалось. Здание опасно затряслось, оставшиеся книги попадали с полок, — Бегите, я вас нагоню.
Арсений подбежал к своей жене и попытался помочь ей встать: «Наташ, Наташенька, вставай, родная моя, бьют слишком близко, сейчас обвалится все». Стены ходили ходуном, ветхий пол грозился обвалиться от малейшего толчка чуть мощнее, а Арсений все не мог поднять женщину, вот настолько они оба были слабы. Наталья взяла мужа за руку и приоткрыла сухие губы в безмолвной мольбе оставить её. С минуты на минуту всё вокруг могло остаться под завалами, но сил сдвинуться с места у обоих не находилось. Вселенская грусть и усталость накатили на Арсения, и он замер в обречённом ожидании.
Детские руки сильно дернули мужчину к выходу. Лика. Арсений начал кричать, что не бросит родного человека, что останется здесь. Девочка остановилась и сильно сжала его лицо в руках.
— Вы же понимаете, что всех спасти невозможно? — Лика смотрела сурово, совсем не так, как должен ребенок двенадцати лет.
Учитель уставился на неё большими глазами. Именно в этот момент ему хотелось бросить всё: своё призвание, ответственность и весь мир, чтобы просто остаться рядом со своей женой посмертно. Девочка видела это, её нижняя губа предательски дрожала от страха, но она все равно не бросила Арсения, обмякшего в её руках. Наконец, они общими силами доползли к выходу. Лика помогла Арсению встать. По его лицу текли горькие слезы. Двигаться дальше не было сил, в голове мелькали мысли, что он обязан отвести девочку в безопасность и вернуться сюда. Тело налилось свинцом и совсем не слушалось. Лика попыталась ободряюще улыбнуться учителю, и Арсений, кажется, впервые увидел, как она улыбается. Девочка даже потянулась смахнуть слезу с его щеки, но в один миг небеса упали на землю. Желтизна пламени обожгла глаза, ослепила и опалила легкие. Мужчина упал наземь, задержал дыхание и обхватил голову руками. Он пытался высмотреть что-то сверху, понять, в какой момент совсем рядом просвистела бомба, но глаза так нещадно жгло, что он начал видеть не сразу. Изломанная, пятнистая вмятина стены, кусок лестницы рядом, обрывки книг и хлопья снега. Лики нигде не было. Арсений посмотрел в небо, потом по сторонам и со всех сил закричал: — Сволочи! Сволочи! Проклятые сволочи!
Всё его тело было в крови, и он не мог понять, чьей. Глаза щипало от количества пролитых слез, голос надломился, хотелось встать и найти Лику, найти родненькую Наташу, оказаться снова во временах, когда все было хорошо, но Арсений не мог позволить себе такой роскоши. Невыносимые страдания сменились апатией и бессилием. Стоя на коленях на мокром снегу, мужчина не мог понять, для чего всё это было. Неужели вся его жизнь оказалась бессмысленна? Он учитель. Это слово вмещает в себя так много смысла, так много обязательств. Арсений подумал, что ни с одним из них не справился, и усмехнулся про себя. А обязан ли он был? Разве он не обычный человек, который хочет спокойной жизни без мыслей о том, что вот, «только все наладилось, только я нашёл способ помочь, только у несчастного ребёнка загорелись глаза, как снова бомбежка, и мы в самом начале этого пути». Имело ли какое-то значение всё, чем мужчина занимался? Худое, изнеможённое тело упало спиной на холодную землю. Краем глаза можно было увидеть догорающие обломки чего-то навсегда утраченного. Взгляд учителя устремился ввысь, к снежинкам, неспособным потушить огонь необратимого.
Наверное, всё было не зря. Наверное…
***
Несколько мужчин и женщин стояли, раскрыв зонтики, под проливным дождем и, не моргая, смотрели на белеющий среди серых многоквартирных домов небольшой мемориал. Всем им уже было давно за сорок, у всех свои заботы, но каждый год после победы в Великой Отечественной Войне они негласно и неизменно приходили и продолжают приходить на место, которое подарило им кусочек детства во времена боли и страха. Памятник был установлен совсем недавно и гласил в себе благодарность каждому учителю, набросившему свою работу даже во время войны. Когда-то один добрый человек подарил всю свою щедрость совершенно незнакомым ему детям, отдал свою душу, и по сей день они продолжают вспоминать о нем с тёплой грустью на лице и греющим «Арсений Сергеевич» на губах. Это была именно так жертвенность, на которую не у каждого хватит смелости положить жизнь.
