Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Исповедь искателя

«Глубочайшее спокойствие, идущее вразрез с истязающей песней ночного ветра. Воздух достаточно насыщен прохладой, чтобы окутать каждую шестерёнку сознания, но недостаточно расторопен, чтобы заставить их вращаться в другом направлении. Кажется, в отличие от устройства обычной машины, где все запчасти беспрекословно следуют одной цели: стать единым целым и превратиться в сплошную причинно-следственную связь, эти детали находятся на приличном расстоянии друг от друга, что удивительно, умудряясь вращаться. Связующим было полотно ветра. Свободы мысли. Каждая шестерня, оригинальная в резьбе своей грани, рождала мысль с новым пониманием, самое нужное направляла холодным воздушным потоком к другой детали, что изобретала смысл, и любой был подлинным в своей сущности. Шестерёнки не затрагивали друг друга – флуоресцентные сгустки эмоций разгорались не слишком ярко, а струны души были лишь легко колеблемы ветром. Несуразным стало бы приравнивание работы этого сознания к работе машины, ведь она не допускает абстракции и какой-либо неопределённости в своей действительности, тогда как здесь вся действительность – вопрос неопределённости.

Будто бы ветер – это ты. Будто физическое тело – лишь посредник между бестелесным потоком собственного существа и порождениями материи, и почему-то с каждым днём все они становятся частью твоего бестелесного и бесформенного. Грань между осознанием себя и мира как отдельно наблюдаемых объектов скоротечно размывается, оставляя после себя неоднородное понимание происходящего. Кажется, что колючие вспышки звёзд на фиолетовом небе – всего лишь нервные импульсы в этих бесконечно переплетающихся аксонах и дендритах, поднимающихся откуда-то из промёрзлой земли. Ноги холодеют, напоминая о том, каким громоздким остается измождённое тело. Клянусь, не понимаю, что тяготит меня больше: невозможность забыть о своей неоднозначности или неспособность отделиться от этой оболочки окончательно. Даже не так, окончательно отделиться вместе с этой оболочкой от земли, потому что полёт – то, к чему моя душа так ревностно стремится и всегда стремилась.

Если я вдруг стану ощущать себя отдельно от мира, так, словно на фотографии вдруг навели резкость, оставив пейзаж размытым, то почувствую невероятную неловкость и стыдливость за собственное существование. Возможно, всё, что я чувствую – жалостливая попытка скрыться ото всех глаз, кроме собственных. Я не боюсь одиночества, а упиваюсь им, пока мой болезненный рассудок окончательно не хватил озноб. Ни в одной моей фантазии вы не найдёте реальных и теплокровных людей, коими считаются все, кто находится между незнакомцами и достигшими какой-никакой (где начинается полная, и сам не знаю, но точно не здесь) близости со мной. Первые воспринимаются мною как расплывчатый и благодатный для жизни фон, вторые же впоследствии превращаются в скопления эмоций, помыслов и еле ощутимого чего-то, похожего на непременные их в той или иной ситуации гипотетические действия, и сохраняются в омуте моей памяти. Почему-то всё человеческое мое сердце не отторгает только в теории. Не уверен, что могу обходиться лишь проекциями в своей душе. Одиночество вместе с холодным воздухом течёт по жилам, а человеческие личности остались преломлёнными в моем хрустальном (наверное, и таком же хрупком) сознании. Забавно, если так они упростились, став однотонными и плоскими, ведь все смешались с моей собственной… Возможно, чтобы белый не стал цветом собственного погребения в безумстве сознания, мне и необходимы люди, живые, переливающиеся всеми цветами радуги в своей многогранности».

Гроздь разноцветных бликов рассыпалась по комнате, как осколки радуги, зацепившейся за облака и случайно упавшей с дождливого неба. Впрочем, и сама комната, в каждом углу которой поблёскивали хрустальные фигурки, напоминала радужный витраж, собранный из всех цветных стекляшек, что только нашлись в каком-нибудь старом и бережно хранимом как незаменимый кладезь памятных безделушек сундуке. В помещении почти не было места, зато были воспоминания, расселившиеся по бутылькам причудливой формы. Некоторые из тех, что еще не успели обрести значимость, укрывались за широкой пеленой тёмно-зеленых листьев растений, другие робко прятались в мириадах бликов, но самые таинственные затерялись где-то в щелях между деревянными, давно прогретыми солнцем половицами. Солнца, кстати говоря, здесь теперь недоставало. Может быть, именно поэтому владелец, а вернее, временный гость этого места, поскольку сам он себя считал именно таковым – просто гостем в доме, принадлежащем воспоминаниям и секретам – может быть, именно поэтому так он любил все эти нескончаемые стекляшки. Добрую часть сезона погода здесь царила самая что ни на есть непримечательно-тусклая, но всё же тепло любимая жильцом, ведь при свете солнца никогда не заметишь иного блеска. Не только переливчатые отблески наполняли дом: к ним в самых разных пропорциях примешивались и звуки. Здесь вплетался шёпот ветра, возносящийся к самому полотну неба, усеянного стежками очертаний птиц и наполненного их криками, там переговаривались со старыми деревьями листья молодых растений, будто рассказывая только что услышанный от домашних воспоминаний секрет, а у подножия холма накатывали на берег кипучие волны моря, которое просится наведаться в гости сюда, на вершину.

Пергамент, испещрённый словами собственной исповеди, скоро станет пеплом, смешается с воем ветра и прозрачностью слёз, обернётся фиолетовым сиропом воспоминания, запечатанным в резном пузырьке. На время непоколебимое спокойствие всколыхнется дуновением чего-то светлого и тёплого, обжигающего привычное к холоду нутро. Призраки ночи растворятся в предрассветной тишине, прихватив с собой сожаление. Так и начнётся новый день, в благодарность (или жертву) которому надо будет принести с десяток бутыльков, заполненных чувствами. Тем топливом, на котором и живет человек.

Одинокий домишко на гребне утёса – единственная в мире лавка, где можно в качестве товара приобрести концентрированные эмоции самой разной палитры. Стены из-за нескончаемых склянок казались монолитно-стеклянными, а в ветреные дни они и вовсе звенели, когда содержимое хрусталя превращалось в созвучия, и каждое имело особое настроение. Такой аккомпанемент, особенно смешиваясь со звуками снаружи, поначалу не мог не воодушевлять, но спустя время начинал действовать на нервы своей избыточной вдохновенностью. Иногда – чужеродностью. Возможно, лишь благодаря въевшемуся спокойствию рука искателя не дрогнула в решимости разбить каждую ёмкость. О, кстати об искателе. Стоит сразу прояснить, что он, вопреки сложившемуся мнению, не дух, не маг и не божество, а, скорее, по определению потерянная душа, которой кто-то из надземелья дал шанс освободиться от звания «неприкаянная» (хотя она, впрочем, ни в чем и не каялась) и получить почётный титул летописца человеческой души. Выискивать впитанные во всё вокруг эмоции, создавать из этого сироп, чтобы люди, нуждающиеся в того или иного рода чувствах, могли обратиться к нему, как к спасителю… Неужели кто-то настолько безрассуден, чтобы поручить эту работу неизвестному и непонятому даже самим собой существу? Если и есть что-то, вобравшее в себя идею бесконечного поиска разумом самого себя, то он – её воплощение. Удивительно, но, говорят, именно поэтому потерянного свыше определили как натуру тонко чувствующую, а соответственно, знающую, какие эмоции скрасят человеческую судьбу. В общем, график без выходных и перерывов: время не упросишь остановиться, а кто знает, сколько неизведанных чувств поджидает за поворотом.

Гром разошелся глухим раскатом. Искатель, дольше обыкновенного смотревший на небо, совсем позабыл о своей работе. Идеи с каждым днем иссякали, но ему было некогда тревожиться, ведь нужно создать очередную партию эмоций. Желательно ярких и искренних. Только вот пустые фантазии никому не интересны, да и, чтобы заполнить пузырёк воспоминанием, нужен фрагмент материи, напитанный самой эмоцией. Поэтому искатель принял решение отправиться на местный рынок: чувства, связанные со всем человечным, найдут отклик в душе каждого. По крайней мере, в других людях на этот счёт он был уверен.

Спустившись по извилистой тропинке с утёса, «летописец» решил пройти через густой лес, чтобы сократить дорогу (на самом же деле он вовсе не беспокоился из-за длинного пути, а, скорее, искал предлог, чтобы полюбоваться одиночеством и природой в тишине). Он понимал, что «начальство» слишком занято, чтобы интересоваться работой потерянной души и, уж тем более, беспокоиться о её добросовестности. Он понимал также, что уже не в состоянии черпать вдохновение для работы из чего-то, присущего среднему во всех отношениях человеческому существу. Но что-то чересчур выходящее за рамки их привычного, что-то слишком личное и непонятное никто не был бы в состоянии оценить. И даже это не стало бы таким серьёзным препятствием, если б не святая добропорядочность и суд совести, постановивший, что подобный эгоцентризм – хамство по отношению к начальству. Даже если ему никто не устроит выговор.

В суматошном переплетении всяческих звуков – то скрипа телег, то лая собак, то криков лавочных зазывал – мелькали лица, руки, которые стремились везде отхватить лакомый кусочек. На самой торговой площади ловить нечего, если не хочешь обойтись обычным первосортным раздражением и лицемерием. Наверное, стоит заглянуть в антикварную лавку или в маленькую таверну поблизости, и вот уж там…

На мгновение искатель почувствовал давно забытое (или ему так думалось) ощущение. Страх. Вдоль и поперёк сновали маленькие, большие, сгорбленные, сдавленные, забитые своими невзгодами, опьянённые мимолетными радостями люди. На секунду они перестали казаться фоном и чередованием безликого прилива-отлива. Он ощутил, что они такие же. Слеплены из того же теста, выращены в том же месте. Они должны быть похожими на него во многом, но почему так отличаются? «Нет, мы не можем быть одним и тем же. Я не знаю, о чём они думают, из-за чего болит их душа и что они считают нестерпимым страданием, какие на ощупь их мечты и из чего соткано их представление действительности. В то время как все вокруг уверены, что понимают, что у них, у меня, у каждого создания на уме. Тошнотворно, липко, страшно. Страшнее всего, что ты не можешь доверять и себе тоже».

Заставив себя прервать поток сознания, искатель решил, что подавлять такие порывы просто необходимо: кто знает, какого качества станут бутыльки с эмоциями, если их создатель начнет поддаваться сомнительным течениям.

Идя в глубь омута взбалмошного рынка, он всё чаще натыкался на невысокие жилые дома, пристроенные к лавкам. Сначала это были отдельные возвышения, но чем дальше, тем больше разрастались заселённые клочки. Здесь кипела совсем другая жизнь. Другая, потому что кипела она не накалами страстей, а порывами простой души. Возможно, грубоватыми и неотёсанными в своей прямолинейности, зато очень отрезвляющими своей неподдельностью. Самое то, когда все твои манеры и мысли – сплошная подделка. Только их искатель и мог понять. Впрочем, всё это не значит, что между местными жителями и скандальными фигурами в центре рынка была выстроена непреодолимая стена или что первые были в разы порядочнее вторых. Все они, оказываясь в сердце суматохи, становились одинаковыми, а после покидали «арену» с видом безучастного зрителя. Просто кто-то лишь примеряет на себя роль воинствующего и безудержного в своих пороках гладиатора, а кто-то давно поселился на поле битвы.

Звонкий смех, с солнечными лучами тянущийся вдоль долины. Запах топлёного молока и медового печенья, скошенной травы. Так для них выглядит счастье? Мягкие руки старушки, прядущей ватную шерсть, шум обеденной посуды, тонкие венки из клевера и невыносимое, невыносимое ощущение тепла… Все эти маленькие, но значимые проявления человечности не оставляли искателя равнодушным, окончательно запутывая в своем к людям отношении. Будто ему достаточно восхищаться со стороны, тогда как шаг ближе сопровождается отторжением. Быть может, он вовсе не хочет отвергать людей. Быть может, он отталкивает их вовсе не потому, что они плохи, а потому, что сам ещё не разобрался, сможет ли сознание переварить личность другого. Вдруг она окажется чем-то, что взбудоражит страхи и заставит погрузиться в них опять?

Надо возвращаться, надо уходить. Обратно к песне моря и цветных склянок. Надо бежать, пока воздух в легких не закончится, пока ветер не украдёт последний судорожный вздох. Надо… но кому? Страх потеснил здравомыслие уже давно. Не надоело ли убегать? Не надоело ли прятаться и лишь боязливо высовываться из укрытия, решаться идти, но делать только один шаг, только наблюдать за жизнью, но никогда не проживать её, быть чем-то вроде как неотъемлемым от мира, но невидимым для самого себя, словно… призрак?

Мимо со смехом пронеслись две белые фигуры. Дети, как видно, сорвавшие с чьего-то балкона «призрачные» простыни, бежали, петляя по улочкам и распугивая прохожих своими криками. Большинство местных, видимо, привыкли к подобным выходкам озорников, но вот забредшим в этот район с рынка покупателям пришлось несладко, и они испуганно отшатывались, попутно роняя корзины с продовольствием и грозясь достать негодников. Но привидения уже скрылись из поля зрения, вновь появившись только по дороге в рощу.

По сереющему небу с гвалтом описывали круги стаи ворон. Ветер тревожил кроны деревьев и шептал что-то золотистым колосьям, наводил рябь по воде, мял новые складки на призрачных простынях. Два привидения выглядывали из-за стволов лип, словно решив впервые за долгое время посмотреть на мир, а потом, с первым порывом ветра, раствориться снова. Затем призраки оказывались по подол ткани в воде, разглядывая собственное отражение в попытках узнать себя. Заговорщицки переглядывались и тихо смеялись.

Смех стал гулким эхом. Необъятное море бесконечно одинаковых колосьев, одинаковых деревьев, одинаковых птиц. Воздух сгущается и со ржавым скрежетом опускается на одинокую фигуру, что застыла посреди этого однообразия. Всё кажется каким-то фантомным и бестелесным. Иллюзия угасающей памяти. Попытка сохранить очертание вещей, постепенно становящихся пустыми. Он был бы почти уверен, что под простыней тоже пустота, но откуда тогда взяться этому промёрзлому страху? Ощущение, что он так навеки и останется непонятым самим собой, въедалось в мозг (которого он больше всего и боялся). Задыхаться не от того одиночества, что душит рукой неприятия другими людьми, а от самостоятельно выращенного в своем же сознании, в отторжении от него. Слишком глубоко вгрызаться в поиск сути вещей, слишком сильно вязнуть в омуте сомнений. Но что-то хранит еле теплящуюся надежду, что сознание выживет. В крайнем случае – из ума.

Резкий вопль птицы оборвал тягучую цепь мыслей.

Резкий аккорд заставил старое фортепиано исторгнуть волну пыли.

Сквозь витавшее вокруг оцепенение прорвалось еще несколько звуков. Музыка обладала потрясающим свойством случайно выражать переживания, старательно запертые в глубине души. Если бы он мог, то запечатал б в бутылёк каждое созвучие. Но вот день подходит к концу, а работа не собиралась сдвигаться с места ни на йоту. Тогда (скорее для себя, чем для посторонних) искатель решается на легкое безумие. Порывшись в высоких деревянных шкафах, перевернув все ящики кверху дном, он победно достает кипу перевязанных листков. «Никому не нужны слишком неопределённые чувства неприкаянной души», да и он сам не понимает, собирается ли это сделать, чтобы сохранить их во времени или же отречься от непомерного груза. Его исповеди. Сухие ветки беспорядочно навалены друг на друга, первая искра вот-вот разгорится, а гул в ушах становится громче. Языки пламени сцепились между собой в борьбе за старые куски пергамента, с каждой секундой разъедавшиеся всё больше. Любая борьба не оставляет после себя ни победителей, ни проигравших, а только бедствие. Ветер разгонял пламя всё сильнее, отдавался отзвуками стеклянных пузырьков внутри дома, которые словно повторяли сожжённые строки. Пепел вздымался над землёй и сворачивался в воронку, а искатель прятал сожаление под маской освобождения от оков. Позже он скрупулёзно соберёт крупицы из золы и превратит в эмоции, заперев в хрустале. Они станут для него гораздо более личными, чем иные. Если другие не могут понять искателя…у него не останется никого роднее своих страданий.

«Я понимаю, что эта буря внутри и есть мое вечное пристанище».

Оглушённый суматохой собственных мыслей, он не сразу заметил витание в воздухе незнакомых звуков. Они не были похожи ни на созвучия, запертые в склянках с эмоциями, ни на мелодии, запертые в потёмках бессознательного. Но отчего-то звучали так чисто, так понятно, словно обволакивали и заполняли трещины в испещрённом сомнениями сердце. С каждой секундой искатель всё больше, даже слишком обнадёженно, уверялся, что они принадлежат ему, что они вырезаны по лекалу его собственных желаний. Оттаявших ледников страхов.

Тепло не пугало. Оно было знакомым. Возродившимся из руин веры. Когда искатель поднял глаза, то увидел перед собой человека. Тоже будто до боли знакомого. Но можно ли считать что-то известным, если ты, скорее всего, сам изменился до неузнаваемости? Прилив навязчивых мыслей снова цепкой плёнкой застилал восприятие, но…

— Как ты думаешь, что она напоминает?

Словно впервые встреченный вопросом других людей, искатель широко раскрыл глаза. Музыка. Он так долго гнался за бередящим впереди огоньком человеческого тепла, так старательно заламывал все острые углы своей индивидуальности и так отчаянно возвращался к ней снова. Что он чувствует сейчас?

— Преломлённые через тысячи зеркал лучи солнца. Тёмный сад, прохладная тень, кипы растущих тут и там подсолнухов. Когда ты смотришь на себя в зеркало, подсолнух лишается отражённого света. Когда ты направляешь свет на цветок, сам лишаешься тепла. Вечный выбор: ты или другой. Смотреть на себя и ощущать груз вины или смотреть на свет и ощущать холод.

— Нельзя ли поставить зеркала так, чтобы света хватило всем?

— Можно, но тогда тебе придется добавить в мелодию мажорных красок.

Создатель. Такая же неприкаянная душа, но с одним только отличием: сотворение давалось ему легче понимания. Сочиняя мелодии, он следовал одному ориентиру – своему бессловесному чувству. Кто-то, способный определить заложенные в его музыку эмоции, превратить созвучия, существующие в реальном мире, во вселенные неуловимых идей – как нельзя более ценное сокровище. Они, как и любые другие люди, не смогут понять друг друга полностью, но им стоит построить мост, чтобы попытаться.

Шум непрерывного дождя заполнял пространство подобно воздуху, попавшему в глиняный сосуд: он никогда не утихал, но дальше отсюда становился разрежённее и спокойнее. Сквозь звон капель старательно проклевывались звуки птичьих трелей, а море, обнимающее утес, пенилось еще больше. Солнечные лучи стучали по зелени умытой листвы. Вечерело. На террасе хижины, похожей на стеклянную фигурку, загорелся фонарь. Человек в широких белых одеждах вышел на пристань, и, подняв голову, выставил перед собой ладони, будто намереваясь в них что-то собрать. Шум дождя взвывал, переворачивался и стремительно сдавливался в один конкретный звук, затем снова вытягивался и разрезался свистом ветра, пока наконец не превратился во что-то наподобие речи. Тихие, невнятные, слова будто возникали из ниоткуда. Вереница скомканных фраз, закрутившись в потоке воздуха, змейкой опустилась в ладони неподвижно стоящего человека и снова превратилась в капли воды. Из хижины доносились звуки флейты. С неба свесилась переливчатая радуга. Не открывая глаза, искатель поднёс руки к лицу и выпил дождевую воду, отчего-то слегка солёную на вкус. Он научился понимать.

Было похоже, что страхи угасали, словно складывались декорации, обнажая подлинную обстановку. Электрический разум озарился парой маленьких жёлтых вспышек, которые словно переговаривались напоследок. Затем разлилась темнота, но спустя время чёрную завесу снова разорвало несколько огней. Их становилось всё больше, они беспорядочно мигали и затухали, в конце концов превратившись в поле жёлтых одуванчиков, устилавших дорогу в бесконечно неизвестную даль.

«Я снова пришел к свету, которого избегал».

Шкода Вероника Станиславовна
Возраст: 17 лет
Дата рождения: 04.07.2005
Место учебы: МАОУ СОШ № 96
Страна: Россия
Регион: Краснодарский край
Город: Краснодар