Принято заявок
2212

IX Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Проза на русском языке
Категория от 14 до 17 лет
Интертекст

— Насть, — тихо зовет мама, обернувшись в дверном проеме.

Настя молча поднимает глаза от учебника.

— А «Маленький герой» — это чье?

Настя несколько раз медленно моргает заспанными глазами, пытаясь уловить в вопросе хоть какой-то смысл.

— Ну, произведение…Чье?

— Достоевского, — машинально отвечает она, как будто все еще думая над первой формулировкой.

Мама удовлетворенно кивает.

— Просто у меня на работе радио барахлит. Теперь только одна станция. Аудиокниги…

Она говорит что-то еще, улыбается, машет на прощание, и Настя видит, как маму съедает утренний туман. И каждый день понемногу съедает работа. Настя пытается вернуться к учебнику: магнитное поле может быть создано проводником с током, постоянным магнитом или движущимся электрическим зарядом. И при чем тут Достоевский?..

До школы двадцать пять с половиной минут бодрого пионерского шага или тридцать усталого Настиного. Тут уж как повезет. На самом деле, ее никто так не называл – Настей – всем это обращение казалось слишком пушистым, от его произношения что-то мягкое ударялось с глухим стуком о ее маленькую фигурку, и всем было неприятно. Звать Анастасией было громоздко, да и все видели, что до Анастасии ей не хватает, как минимум, сантиметров восьми роста. И плечи расправить. Поэтому, с легкой руки подруги, ее все звали «Наськой» — именем, изобретенным лично Дашей, но так и не запатентованным. Да и когда ей? Сейчас вот она опрометью бежит за обладателем своего изобретения, потому что опаздывает минуты на три. А потом нужно будет рассказать, что было вчера вечером, написать сообщение Егору, проверить, нет ли стрелки на новых колготках, поправить макияж парой мазков… Дел значительно больше, чем у Наськи, развивающей скорость грузового поезда от точки Дом до кабинета физики.

— Ну куда ты так летишь! – выкрикивает наконец Даша, догнав остановившуюся Наську. Та, объективно, уже никуда не летела, а заискивающе смотрела на дорогу. Нет, это не его автобус, совершенно точно. Но каждый раз оборачивается…

— У! Как рыба! – Даша заглядывает подруге в лицо, — Ты бы хоть моргала!

Наська ничего не отвечает. Потому что знает, что она рыба. Потому что ей тяжело дышать. Как хорошо, что это не тот автобус…

С Дашей они дружили очень давно. Даже дольше, чем можно было подумать, если видеть, с какой хмурой внимательностью Наська слушает почти агитационную речь Даши.

— Ты бы видела, как это было смешно! А Альке чуть не прожгли новый свитер. Шерстяной, представляешь? – доносится иногда до Наськи через белый шум собственных мыслей, — Я бы позвала тебя с нами, но тебе ведь…Не интересно?

«Маленький герой»… Она припоминает что-то такое: кажется, о прозрачной любви маленького мальчика к замужней женщине. О том, как он скачет на диком коне, как отдает ей важное письмо… Нужно будет взять в библиотеке и пересказать маме: она наверняка не услышит большую часть из-за шума заводских компрессоров и станков. У нее на работе вяжется бесконечное количество шерстяных носков. Потом, в качестве подработки, дома сшивается бесконечное количество варежек. Есть еще очень красивое слово «киттлевать» (но у Наськи в нем вязнет язык) – это когда ты спицей вязальной машинки собираешь варежке мысок. Болят большие пальцы… Потом Наська отвозит мешок по бесконечной дороге на санках или велосипеде заказчику, который отдает в ответ очень ограниченное, а не бесконечное, количество денег. Наська видеть не может ничего шерстяного.

— Не переживай, мне правда не интересно. Лучше расскажи, как у вас с Егором?

Еще более оживленная речь льется сквозь Наськино сознание. Сколько они уже дружат с Дашей? Шесть лет, семь? Когда она успела вырасти в размер этого совсем взрослого платья…

В библиотеку можно зайти перед последним уроком: там точно не будет ни единой души, можно сэкономить время. Что там у нас последним?..

Когда Наська стоит перед дверью библиотеки, держа на одном колене рюкзак и пытаясь отыскать на его боку нужный замок, чтобы убрать книги, над ухом слышится знакомый тягучий голос.

— Ба, какой интересный набор!

И она даже не поднимает головы, потому что не хочет здороваться. Но ее застают врасплох, выуживая книги из рук.

— Федор Михалыч, родненький! А это кто?

И он щурится, переворачивая в руках истертый темно-бордовый том, пытаясь отыскать на старой обложке хотя бы малейшие следы названия.

— А, monsieur Гюго… Ну да, кто бы мог подумать!

Самое невыносимое в Арсении – он очень похож на него. Потому что он его сын. Особенно теперь, когда Арсений в очередной раз глумится и его надменно холодному выражению противоречат острые быстрые глаза с лукаво приподнятыми нижними веками. Наське просто невыносимо смотреть.

— Верни! – она пытается вырвать книги у него из рук.

— Ну, ну, полегче с образцами мировой классики! Подумай, ландыш, надо ли оно тебе? Эти apogée и catharsis?

— Да верни же ты!

И с лица Арсения медленно стекает улыбка-оскал. Он складывается чуть ли не пополам, чтобы его глаза были максимально близко к глазам Наськи.

— Неужели ты правда так сильно его любишь?

Наська остервенелым рывком возвращает себе книги и чуть не падает от этого навзничь. Ее несколько раз зашитые у подошвы кеды быстро удаляются по коридору: как можно дальше от библиотеки, как можно дальше от Арсения.

— Ландыш, ландыш белоснежный, розан аленький! – доносятся до нее строки Цветаевой эхом его тягучего голоса, — Каждый говорил ей нежно: «Моя маленькая!»

Литература – последний урок в расписании. У Наськи начинают подкашиваться ноги. Ладони холодеют, пальцы цепляются за так и не убранного в рюкзак Достоевского, как за последнюю надежду. Помогите, Федор Михайлович!.. И ей сейчас, к собственному удивлению, совсем не нравится, что такая знакомая и понятная Даша идет рядом, печатая что-то в телефоне. Потому что Даша не понимает, что сейчас будет совсем не литература. Будет апокалипсис, Большой взрыв, смерть и рождение вселенной, которых никто не заметит. Хотя Даша, кажется, догадывается… Наське постоянно кажется, что кто-то о чем-то догадывается. Ее обостренные до предела, до параноидальной чуткости эмоции научили видеть во всех движениях двойной смысл, поэтому, крепче прижимаясь к Достоевскому, она чувствует себя преступником, которого сейчас разоблачат и с порога кабинета литературы отправят на гильотину. Но ничего такого не происходит. Только:

— Что мы вообще сейчас читаем? – спрашивает Даша, зевая.

Наська садится за свое место с похоронной уверенностью, как будто делая шаг в пропасть. Звенит звонок, и она заранее слишком хорошо знает, что сейчас будет происходить. Жилы в ней напрягаются, как у маленького проворного зверька, ждущего нападения.

Он никогда не входит в класс вместе с кем-нибудь или перед кем-то из учеников: это, по сути своей, совершенно бесполезный театральный прием, который ему страшно нравится. Главный герой должен явиться немного после своих подданных.

Он небрежно кладет на стол книгу, которая должна служить чем-то вроде Чеховского ружья: он презентует ее не сразу, а только на определенном моменте своей речи, когда это будет звучать, как вовремя задетая струна.

Постепенно еще немного шуршавший по классу шепот стихает: они знают, чем грозит им непослушание, но признают, что иногда стоит помолчать из простого интереса к тому, что сейчас изобразит словами в воздухе этот странный человек. Он пробегает по их головам своими острыми быстрыми глазами с лукаво приподнятыми нижними веками и медленно, почти напевая, говорит:

— Веселые годы,

Счастливые дни —

Как вешние воды

Промчались они!

Его план по введению в замешательство срабатывает отлично, и Наська непроизвольно улыбается этому: она знает, о чем он! Она невольно становится частью этого плана. После некоторой паузы он продолжает:

— Надеюсь, вы читали… — и, после короткого насмешливого молчания, — хоть что-нибудь?

Сейчас последуют чьи-то нерешительные ответы. Может быть, колкие замечания о том, что Тургенева определенно слишком много в школьной программе, и у придворного люда есть смутные сомнения, что задавать сразу три произведения на выходные – пусть они и не были в этот раз длинными – личная прихоть самого учителя.

Но Наська чувствует, что ей самой отвечать еще слишком рано. И ее временами страшно тошнит от этого чувства. Наверное, это похоже на высокомерие: со спокойным любопытством ждать, пока твои товарищи окончательно замутят воду вокруг очередного кристалла литературы, чтобы потом торжественно указать им – вот! – затерявшийся ответ на изначальный вопрос. Но она знает, что ей простят это детское развлечение.

Наконец, кто-то подает голос, откопав в недрах памяти почему-то именно Тургеневскую «Первую любовь».

— Да, там, кажется, было что-то о бедолаге, влюбленном во вредную красотку. Только он не учитывает, что она коллекционер антиквариата и сохнет по его отцу.

По классу, ожидаемо, прокатывается смешок. Это был голос Герасимова – достаточно одаренного творчески, чтобы многое можно было списать на его эпатажный образ. Наверное, это часть его представлений об искусстве: все воспринимать слишком поверхностно, чтобы нижний слой краски не мешал чистым оттенкам. По крайней мере, у него достаточно ума, чтобы не заходить дальше положенной роли резонера: теперь добровольные рассказы о том, что на самом деле происходит в сюжете, льются со всех сторон, читавших хотя бы краткое содержание. И Наська может простить ему эту отвратительную, по ее педантичному мнению, формулировку.

На некоторое время обсуждение захватывает класс так, что Наська может забыть, что все это – переложение на другую мелодию текста «поставьте мне сносную оценку, пожалуйста». И ей самой тоже хочется складывать из композиции текстов оригами, но она, на свою беду, откуда-то чувствует к ним слишком сильное уважение. От этого ее тоже тошнит.

Основная часть урока проходит в обсуждениях о том, зачем же нужно было писать «так много букв», по выражению все того же Герасимова. Почему у главного героя «Аси» нет имени, в «Вешних водах» совсем ничего не понятно, ведь все любят сразу всех, а в «Первой любви»…

— А вам не кажется, что в «Первой любви» описаны совершенно неправдоподобные вещи? – звучит вдруг вопрос от благоразумной спортсменки Серединой.

Часть одноклассников оборачивается на нее с интересом, часть радуется тому, что можно передохнуть от бесконечной очереди учительских вопросов. Наська в числе первых.

— Почему Зинаида, молодая и красивая, должна выбрать самый бесполезный и болезненный путь, когда у нее столько поклонников? Любовь должна приносить радость, ведь верно?

Наська смотрит с совершеннейшим недоумением. Но товарищи, кажется, не разделяют ее чувств: многие непроизвольно кивают.

Тогда Наська переводит свой тяжелый неподвижный взгляд на учителя. Тот улыбается с какой-то снисходительной грустью и снова щурится. Сейчас будет кульминация. Он берет ту самую книгу, отложенную на стол в самом начале. Все внутри Наськи начинает трепетать с таким восторгом, которому могли бы позавидовать все ее одноклассники, если бы они когда-нибудь о нем узнали.

— Любовь должна приносить радость… — задумчиво повторяет он, поворачивая обложку так, чтобы всем было видно название.

— Если вы читали «Отверженных» Гюго… — они знают наизусть, что «Гюго – Пушкин Франции» (но отнюдь не поэт!), потому что учитель повторяет это практически каждый урок, на котором необходимо проследить связь с зарубежной литературой. Но он готов поспорить, что никто из них так и не открыл ни одного из произведений, потому продолжает с некоторой иронией, — если вы представляете хотя бы примерно, что там происходит…

Наська не чувствует ничего, кроме собственных глаз, жадно ждущих продолжения речи. На этом взгляде, призванном сохранить каждую крупицу сказанного, она сосредоточила всю себя.

— Совершенно гениальная сцена, когда Козетта из семьи Тенардье (семьи Дьявола, чтобы было понятно!) отправляется выполнять очередное поручение…Она проходит мимо витрины с куклами, видит там самую прекрасную из всех и мечтает о ней, потому что у нее в этой жизни нет ничего своего. И обнаруживает, что потеряла деньги, выданные ей на хлеб! Значит, она ничего не сможет купить, значит, ее могут забить до смерти, подумав, что она воровка. И она стоит одна, с тяжелым ведром воды из источника…

Класс действительно затаил дыхание: стоит абсолютная тишина, пока рассказчик своими размашистыми, монументальными жестами изображает положение незнакомой им, но такой несчастной Козетты.

— И вдруг! – он восклицает так, что Наська непроизвольно подскакивает на месте, — Сверху рука Жана Вальжана, которая поднимает это ведро. В нем отражается диск луны – какой образ, луна поднимается! – и, как глас Божий: «Пойдем, я куплю тебе лучшую куклу!»

Наська, как та самая рыба, которой утром было тяжело дышать, хвтает воздух ртом. В ее пронзенной чем-то острым и метким голове перемешиваются все мысли, которые она когда-либо успела подумать, а голос, теперь как будто отделившийся от человека, продолжает:

— Знаете, тема «отверженных» была как ничто другое внимательно принята в русской литературе. Особенно хорошо Достоевским, которому был страшно близок этот отчаянный, этот искренний гуманизм… Кстати говоря, его «Маленький герой» опубликован в одно время с «Первой любовью» Тургенева…

«Вот при чем здесь Достоевский, мама!», — отчаянно проносится в водовороте Наськиных мыслей.

— И, если вы понимаете, как они враждовали, но как похожи эти произведения, вы почувствуете, на кого они ссылаются…Все в жизни на самом деле на кого-то ссылаются…Знаете, что такое «интертекст»?

Но тут он замолкает. Десятки пар глаз устремлены не на него, а за его спину. Там висят часы. Он отнял уже пять минут их законной свободы, звонок с урока совпал с особенно эмоциональной частью, поэтому они ни секунды не хотят думать над последним вопросом.

И он с некоторой неловкостью отступает. Волна повседневности из одноклассниц во взрослых платьях, Арсения с его олимпиадами по французскому, расписания уроков, нормы варежек, которые сегодня нужно сшить и от которых болят большие пальцы, снова беспощадно уносит его от Наськи. Но об этом знает только она.

Выходя с последнего урока вслед за остальными, она чувствует, как внутри нее поднимается вверх луна. Расправляет плечи до целой Анастасии.

Арсений стоит у кабинета, прислонившись к стене правым боком: так, что заворачивающая за угол Наська почти врезается в возвышающееся над ее лбом плечо. Улыбка-оскал кусает ее сосредоточенные на внутреннем литературном анализе глаза. И она, отпрянув, бросает в него:

— Изыди!

— Une fleur rebelle! – кричит он в ответ, с тошнотворной театральностью изображая испуг. Театральность – семейная реликвия?

Наська ускоряет шаг, заранее зная, как это бесполезно: он будет быстрее при любых усилиях. Он идет рядом с вальяжностью бездомного кота, победившего в драке, только сильнее улыбаясь, когда Наська переходит на бег:

— Остановись, мгновенье!

— Убирайся в ад, к своему отцу! – кричит она, не чувствуя ни рюкзака с книгами за спиной, ни пыльной дороги под ногами. Только луна, которую она ладоням прижимает к груди, чтобы та случайно не выпала из сердца.

— Я ведь передам ему это! На гербовой бумаге! – смеется Арсений, останавливаясь у школьного забора: погоня окончена, он получил свою дозу хищнического восторга. Только шепчет тихонько сам себе:

— Божьи думы нерушимы, путь – указанный. Маленьким не быть большими, вольным – связанными…

Наська уже не слышит стихов. Криков Даши, пытающейся ее остановить, тоже. В груди только тихо плещется луна, которую Жан Вальжан поднял на небо, освещая Козетте путь. Она знает ответ на последний вопрос: каждый человек – текст. А чувство к нему – отсылка, значит, интертекст. Вся ее жизнь с некоторого необычайного момента превратилась в систему литературных отсылок, которые она не в состоянии не услышать. Как будто тысячи голосов шепчут отовсюду одновременно, а по первым буквам фраз всегда складывается его имя. Знает Тургенев, знает Достоевский, знает Гюго…Арсений улыбается его глазами и его буквами читает ей Цветаеву. Она забывает, что кеды зашиты у подошвы, потому что ее, как рыбу из воды, вытащили из предыдущей жизни. И, когда она бежит вот так, ей кажется, что эта рыба уже умеет дышать.

Стребкова Елизавета Андреевна
Возраст: 17 лет
Дата рождения: 20.06.2005
Место учебы: МБОУ СОШ №4 г. Рассказово
Страна: Россия
Регион: Тамбовская обл.
Город: Рассказово