Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Константин Симонов
Леденящий рёв сирены словно вонзился под рёбра, обжигая холодом каждую клеточку тела. Я, потерявшая ориентацию после неудачного тройного акселя, лежала на заледеневшей поверхности катка и чувствовала, как онемевает щека. Этот непокорный прыжок уже не раз срывал мои тренировки.
Сквозь гул в голове послышался крик:
— Еля! Дай мне руку! Нужно бежать! Воздушная тревога!
Это был Афоня. Его сильные, обветренные пальцы сжали ладонь, рывком подняв на ноги. Он спросил:
— Ты цела?
Взрыв адреналина перебил боль, ноги ослабели, отказываясь подчиняться. Прежде чем я успела упасть, Афоня подхватил меня на руки, словно пушинку.
Через несколько мгновений мы изо всех сил бежали к Дому культуры, где находилось бомбоубежище. Вокруг – хаос, паника, отчаяние. Люди, обезумевшие от страха и подгоняемые грохотом разрывов, неслись, спотыкались, падали и снова поднимались. Вцепившись в Афоню, я почувствовала его сердцебиение, которое, словно метроном, отсчитывало последние секунды тишины. Его дыхание обжигало замёрзшее лицо, помогая не сойти с ума от парализующего страха и холода.
В подвале ДК было тесно, душно. Сырость проникала под одежду, заставляя дрожать. Вокруг – заплаканные лица, испуганные глаза, приглушенные стоны. Афоня прижал меня к стене, заслонив от входа, словно щитом. Он молчал, но я почувствовала его напряжение, страх и решимость. Светлые волосы, всегда такие непокорные, были похожи на воронье гнездо. Его голубые глаза, обычно полные смеха, помрачнели, в них отражался ужас происходящего. Я вспомнила, как он впервые появился на катке – высокий, статный, с ослепительной улыбкой. Он был создан для льда, танцевал на нём, как лучик солнца. Наша пара сразу почувствовала родство душ, и мы стали не просто партнёрами, а друзьями, почти братом и сестрой. Теперь же война превратила нас всех в заложников, мечты — в прах. Мы готовились к международным соревнованиям, когда наш город попал в блокаду, но тренировки не закончились даже тогда. На последнем издыхании. Под тягостный вой сирен мы бежали на лёд и танцевали. У нас худо-бедно что-то выходило.
Но скоро дни превратились в бесконечную череду голода, холода и страха. Тренировки стали редкими: голод отбирал силы, а обстрелы – время. Но мы… продолжали заниматься, пока это было возможно. В полуразрушенном зале ДК под вой сирен оттачивали движения, пытаясь заглушить ужас войны песней о любви и надежде. Фигурное катание стало нашим убежищем, способом сохранить рассудок и последней связью с мирной жизнью.
И вот пришла повестка. Как гром среди ясного неба… Афоня уходил на фронт. Я помнила его нежный взгляд, дрожащие от волнения руки. Он протянул пожелтевший конверт.
— Я написал это давно… Просто прочти, когда сильно соскучишься… — голос дрожал, а в глазах стояли слезы. Он обнял меня так крепко, словно прощался навсегда.
— Елька, верь, я вернусь, и мы обязательно покажем, что такое фигурное катание.
Афоня улыбался. Он провёл пальцами по моим щекам, вытер слёзы и ушёл.
Я не продержалась и недели – вскрыла конверт. В нём было письмо. Его письмо. Написанное крупным почерком. Короткое, искреннее, полное любви: «Я помню тебя, маленькую, хрупкую, но очень сильную. Ты не уходила с тренировки, пока что – то не получалось. Танцуя, парила на льду. Тренер, поставив нас в пару, был уверен в нашем совместном успехе. Лена, я сначала стеснялся тебя, твоего упорства, настойчивости. Как ты была необыкновенная легка, когда я первый раз поднял тебя! Твое лицо светилось счастьем, когда тренер похвалил меня, потому что я, по его словам, удержал бесценное сокровище. Ленка, ты мое сокровище, самое настоящее! Елька, люблю тебя. Верю, что нас ждет красивое будущее, может, даже слава (только не смейся над этими словами). Береги себя. Наше хрупкое чувство. Думай обо мне, ведь, пока ты помнишь обо мне, я жив. До встречи, моя Ёлочка».
Это письмо стало своеобразным маяком, путеводной звездой в тёмных ночах блокады. Я перечитывала его каждый день, заучивая наизусть каждое слово. Оно грело в ледяные ночи, давало силы жить, вселяло надежду.
— Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди…, — повторяла я строки стихотворения Константина Симонова, ставшие моей молитвой, верой в добро, нашу любовь, общую победу.
Похоже, я недостаточно сильно ждала…Спустя месяц в дверь постучали. Тренер, осунувшийся, постаревший лет на десять, дрожащими руками протянул похоронку.
-Афанасий погиб…- тихо сказал он.
«Погиб!» Мир рухнул. Я не могла поверить. Свет померк в моих глазах. Я схватилась за дверь, чтобы не упасть. Внутри – ледяная пустота, разрывающая сердце.
В следующее мгновенье я (не знаю, где нашлись силы) сорвалась с места, схватила сумку, висевшую на крючке. Выла сирена, но я шла, не оглядываясь и не останавливаясь. Зашнуровала коньки, сделала первые шаги на невском льду и бросилась навстречу силуэту, его силуэту.
«Может, я схожу с ума?»
И мы кружились друг с другом, синхронно выполняя самые сложные прыжки, которые вряд ли бы у нас когда-нибудь получились. Мы разъехались в разные стороны, чтобы зайти на новый круг для поддержки — и он протянул ко мне руки, чтобы подхватить, но не сумел. Он растворился, а я упала на лёд, срывая голос в истерическом крике: «Погиб!!!» Я больше никогда не встану в пару с ним. Лёд холодил не только моё тело, но и душу, раскалывая на мелкие кусочки всё, что было мной и им.
***
Я выжила. Не сломалась, не сдалась. Меня хранила память о НЁМ, как святыня. Его письмо, его слова, его образ – все это было рядом со мной навсегда.
Восстановившись в спортивной школе через несколько лет после войны, я переехала в Москву и начала активную подготовку к Олимпиаде. Раньше просто не могла, не хватало смелости, всё вокруг напоминало об Афоне.
1948 год. Я выхожу на лёд и слышу её, знакомую до боли мелодию. И вижу ЕГО. Бегу навстречу, совершая вращения и прыжки „на автомате”. Мне важен лишь ОН.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: — Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, —
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
Константин Симонов
Зал взорвался аплодисментами, но меня не интересовали ни оценки, ни место. Я опустилась на лёд, забывшись под напором воспоминаний: … я лежу на катке, а он тащит меня в булочную, чтобы согреться. Я лежу, а он поднимает: «Ещё разок, Елька?». Я лежу, а он хватает меня и бежит в убежище. Я лежу, а сердце разрывается… Слёзы покатились сами собой.
— Ты его всё-таки прыгнула, Елька! – раздался радостный голос откуда-то сверху.
— Кто ты и что делаешь на льду? Здесь могут находиться только участники.
— А я, может, группа поддержки, — фыркнул молодой человек.
Я подняла голову — и узнала… Это был он. Мой Афоня. На его лице расцвела улыбка, голубые глаза излучали необыкновенный свет, какой – то нереально неземной свет.
— А я тебя ждала.
— Я знаю. Дождалась, — мужчина наклонился и вытер влажные дорожки с моих щёк.
