«Я руки ломаю
и пальцы разбрасываю разломавши»
В. Маяковский
Электрогитара. Красная. Яркая. С цветастым ремешком и абсолютно новыми струнами. Мира не знала, как с ней обращаться, она никогда не умела играть, но именно сейчас очень хотела научиться. Как угодно, хотя бы самое банальное — просто иметь право на толику ей обладать.
Мира много раз начинала учиться: вроде выучила аккорды, смогла понять положение пальцев, посмотрела много видеоуроков, попросила помощи у всех друзей, которые, по ее мнению, хоть немного могли разбираться в гитарах. Снова не получилось. Каждый раз у нее начинали жутко болеть пальцы, судороги в руках безмолвно молили остановиться, больше не пробовать. Она повиновалась, но со временем снова начинала попытки.
Мира всегда была в этом плане странной. Если ей что-то нравится, то она хоть голову разобьет, но узнает все. Разыщет всю информацию, найдет, как подступиться, всегда будет знать, что делать. Когда-то ей сказали, что такая зависимость — это плохо, но проблема в том, что она никогда не считала это “зависимостью”. Привязанность, заинтересованность — все что угодно, но не она. “Мне всегда в фильмах и книгах было странно видеть, что люди, получив свое, не отдают всего себя этому. Я бы отдала, наверное, все хорошее, что у меня есть, только за то, чтобы быть рядом», — такая фраза была написана на первой странице ее личного дневника. Хорошо, что она рассказывала это немногим — в обществе это вряд ли восприняли бы адекватно.
Так вот, вернемся к гитаре. Гитара эта всегда была под рукой: еще два года назад она впервые увидела ее в музыкальном кабинете. Тогда она зацепилась за нее взглядом — девушку поразил невероятной красоты ремешок. Отличительной чертой были очень контрастные цвета: синий, кажется, был основным, но еще были красный, оранжевый, зеленый. Она смутно помнит, что в тот день задала вопрос, почему именно такой, но уже совсем не помнит ответа. Мира тогда не задумывалась о сложном, не хотела искать себе новые привязанности — с этим вообще все было непонятно. Она сейчас, возможно, огорчила бы ту Миру, ведь обещала ей не отвлекаться на такое, не пытаться никогда больше зайти в закрытые двери, но не смогла этому противостоять. Знаете, вообще сложно идти против чувств: легко объяснить можно только мозгу, а сердцу — нет. В таком случае, можно сказать, что сердце слишком самовлюбленно и эгоистично, потому что верит лишь в свою правоту и искренность намерений. Мира жила в относительном спокойствии до одного дня.
Светлая комната, большая двуспальная кровать, рабочий стол, удобный стул на колесиках и вид из окна. За пределами этой комнаты — лес. Огромный и суровый, но кажущийся таким родным спустя два года покупки этой квартиры. В тяжелые времена Мира всматривалась в него часами, будто пытаясь найти ответы на все свои вопросы. Первое время ей казалось, что она сделала самое неверное решение в своей жизни, переехав. Она училась на юрфаке, по наставлениям родителей, конечно же. Это обычный сценарий, поэтому она смирилась с этим еще в седьмом классе. Все это — не ее. Ни этот лес, поражающий обывателя своими масштабами, ни эта комната, которая ощущалась как общежитие, будто не принимала в себя. Что странно, Мира никогда не пыталась сделать квартиру своей: постелить ковры в комнатах, повесить яркие постеры в ее стиле на стены, сделать рабочий стол местом силы. Все это потому, что она не признавала этот дом своим, не могла свыкнуться с мыслью, что здесь ей нужно жить теперь почти всегда. Это время непринятия было долгим, казалось — бесконечным; она всегда мыслями возвращалась к старому месту жительства. Все произошло не сразу, но месяцев через семь она смогла отпустить это чувство, начать жить нормальной жизнью. Нашла друзей, снова вернулась к чтению. Нормальной. Жизнью.
— Мир, в последнее время часто вижу твои посты из музыкального кабинета — ты начала играть на гитаре? — в тот день спросила Миру ее подруга Кира , которая жила в этом же доме этажом выше.
Музыкальный кабинет — место, которое во всем корпусе универа привлекало ее, наверное, больше всех. Оно сделано для репетиций мероприятий, но в свободное от них время можно было посещать его в своих целях. Миру немного насторожил такой резкий вопрос. Почему именно гитара? Она никогда не задумывалась о ней в таком плане. Она всегда просто восхищалась ей, не было мысли научиться.
— Гитара? Почему она? — ответила Мира с ноткой тревожности и некого удивления.
— Мне казалось, что ты всегда с ней. Она мелькает почти на всех твоих фотографиях, это не кажется просто фоном для фото, я думала, что ты начала заниматься, — обыкновенно спокойным тоном ответила Кира.
Они с Кирой познакомились как раз, когда Мира купила квартиру. Случайно как-то встретились в лесу и заговорили. Кира тоже безумно любила этот лес, говорила даже, что он лечит. Она училась на архитектора, поэтому к подаркам на праздники Мира всегда получала рисунки. Она восхищалась Кирой — не только ее талантом, который безусловно заслуживает всех похвал, но и силой воли. Миру всегда удивляла ее вера в себя и в свои силы, непоколебимая независимость и воля. По крайней мере потому, что та занимается тем, чем правда горит. Это больная для Миры тема, хотя ей и кажется, что все давно в прошлом. Но шрамы не прячутся, и им свойственно напоминать о себе.
Тяжело проводить такие параллели, но кажется, что именно с этого диалога все началось: бессонные ночи, слезы, самоубийство. Мира часто сравнивала это с наркотической зависимостью. Ей было хорошо только в этом кабинете, только рядом с гитарой, только в этих ничтожных попытках. Каждый раз, уходя оттуда, она в слезах обещала себе больше не приходить. Опасалась, что придется трезветь. Как вы понимаете, слово она не держала. Так было еще в ее детстве. Ей делали больно, она обижалась в моменте, твердо решала больше не наступать на те же грабли, а на следующий же день она все забывала, если видела хотя бы самый блеклый луч добра. Ее страдания напоминали ломки: она скручивалась в позу эмбриона на своей собственной кровати, расчесывала руки в кровь, кричала, но не могла плакать. Слезы — невиданная роскошь. Конечно, она плакала иногда, но чаще всего чувства выходили через абсолютное сумасшествие. Она никому этого не показывала, потому что боялась показаться слабой. Точнее — глупой. Ей казалось, что это слишком пошло — плакать над таким, когда в этом мире есть проблемы и серьезнее.
Мира начала вести дневник своих попыток. В хорошие дни страницы выглядели скромно и осторожно,она будто боялась сглазить или надумать себе что-то. В плохие дни страницы напоминали, скорее, личный дневник обиженной девочки.
“Я не могу ничего сделать, поэтому мне остается только рыдать”
12
После этого Мира какое-то время не ходила в музыкальный кабинет и не прикасалась к гитаре. В это время она заметила новую проблему — она не может отвлечься. Повсюду она. В каждом просмотренном в кинотеатре фильме, на которые Мира убегала в надежде уйти от мыслей. В каждом диалоге. На каждой станции метро. Везде. Ей начало казаться, что она и вправду сходит с ума. Гитара приковала ее к себе своим до-боли красивым цветастым ремешком. Это осознание было страшнее всего. Принять потерю своей независимости — невыносимо сложно. Эта зависимость подпитывала желание пытаться снова и снова.
“Сны — это страшно, особенно если там — она”
23.01
В какой-то момент Мира начала винить во всем именно гитару. Не у нее не получается, а гитара — плохая. Не она сумасшедшая, а гитара не хочет поддаваться. Так стало проще существовать. Она больше не несла все это только на себе, а мнимо перекладывала все свои боли на объект этой зависимости, который, в общем-то, ничего такого и не мог делать — это просто музыкальный инструмент. Если бы Мира хотела, она могла бы даже не заглядывать на этот этаж, в этот кабинет.
— Почему ты не можешь просто отпустить уже эту идею? Я же вижу, как тебе плохо, — сказала Кира, держа в руке большую кружку с чаем, поставив на паузу фильм.
У Миры все скрутилось в животе от этого вопроса. Она не любила обсуждать эту свою проблему еще с кем-то. Это все еще казалось ей чем-то пошлым и низким.
— Ты думаешь, мне нравиться вздрагивать каждый раз, когда снова вижу даже смутно напоминающие силуэты? Я просто уже не могу это остановить, — зло ответила Мира.
Каждый раз, когда Мира злилась, у нее смешно поднимались брови и сжимались губы; она начинала краснеть и заикаться.
— Почему ты так уверена? Ты пробовала?
— Я не знаю: хочу ли я, чтобы это заканчивалось; хочу ли я, чтобы стало никак? Даже боль делает меня живой.
***
В конечном итоге все дошло до пика. Мира перестала нормально питаться, кусок сырника ощущался во рту как инородное тело. Ей казалось, что все вокруг говорят о игре на гитаре. Каждый человек. И она тоже. Она даже начала думать о Боге. Разговор с Богом — не религиозный жест, а признание полного отчаяния. Она возненавидела всех, кто умеет играть на гитаре, умел раньше или учится сейчас.
Где сейчас Мира? Смогла ли она научится играть на гитаре или отпустила? К чему бы привело ее умение играть? Лучше говорить или промолчать?
Быть может, гитары никогда и не существовало.
