У нас в сарае на даче лежит куча старых вещей. Папа называет это «нужный хлам», а мама — «пылесборники». Там есть сломанные грабли, какие-то банки с ржавыми гвоздями и старый чемодан без ручки. А в чемодане этом — черепки. Это осколки чашек, тарелок, другой какой-то посуды… Я их раньше даже не замечал. Но в прошлое воскресенье копался там, искал наконечник для стрелы (хотел лук сделать), и порезал палец об один такой осколок. Маленький, белый, с золотым краем. Хотел выкинуть, чтобы его тут больше не было, а он вдруг как зажжётся на солнце! И мне показалось, что это не просто кусочек фарфора, а что-то большее.
Я закрыл глаза и представил, что сейчас сижу не в пыльном сарае, и… что я сам этот осколок. Вернее, не осколок, а то, чем я, то есть он, был раньше. Только недавно случайно увидел по телеку передачу про фарфор, и сейчас все эти картинки перемешались с моим воображением.
Я был глиной. Самой обыкновенной, но не простой, а белой-белой, как сахар, и жирной на ощупь. Лежал глубоко в земле, под целым полем, возле маленькой речки. Я лежал там со своими братьями — огромными пластами коалина, и было нам темно, сыро и спокойно. Мы спали и видели сны. Снилась нам теплая печка и то, как мы станем твердыми и красивыми.
А потом пришли люди. Большие экскаваторы разбудили нас, погрузили в вагоны, и мы поехали. Было тряско, светло и шумно. Мы прибыли на огромный завод. Там пахло дымом и чем-то горячим. Это был фарфоровый завод, но мы тогда этого не знали.
Нас, глину, кидали в огромные бетонные мешалки, добавляли воды, крутили так, что у меня голова пошла кругом. Мы смешались с кварцем и полевым шпатом — это такие чудаки, которые тоже хотели стать посудой. Мы стали жидкими, как кефир, и нас процедили сквозь сито, чтобы убрать все камушки. Потом нас долго отстаивали в чанах, а потом отправили на фильтр-пресс. Там нас сжали так сильно, что вся вода вытекла, и мы снова стали твердыми, но теперь уже как пластилин. Красивый чистый белый пластилин. Мы лежали толстыми лепехами и отдыхали.
Но отдыхали мы недолго. Нас снова месили, переминали, выгоняли пузырьки воздуха. А потом один старый мастер с усами отщипнул от меня кусок и бросил на круг гипсовой формы. Формы были как раз для чашек. Круг завертелся, руки мастера, мокрые и сильные, сдавили меня со всех сторон, и я вдруг перестал быть просто куском. У меня появилась пустота внутри, стенки, ровный край! Я стал чашкой. Не настоящей ещё, мягкой, но чашкой!
Рядом на таких же кругах вертелись мои сёстры и братья. Старшие сестры — две глубокие суповые тарелки. Они были важные и говорили тихо: «Не толкайтесь, мы будущая посуда». Средние — две тарелки помельче, для второго, мы звали их просто Первая и Вторая. Они были веселые, всё время норовили покривиться. Младшие — блюдца и варенницы. А я был обычная чашка, наверное, для вкусного ароматного чая.
Потом нас оставили подсыхать. Мы лежали на полках и болтали.
— Главное — не треснуть на первом обжиге, — учили нас Суповые Тарелки. — Там огонь злой, много градусов. Кто слабый, тот рассыплется.
Я испугался. А рядом со мной лежал мой Близнец, точно такая же чашка, только у него край был чуть-чуть волнистый (но об этом знали только мы, другие не замечали), и он храбрился:
— Не бойся! Мы же будущий фарфор! Мы крепкие!
И нас повезли в печь. Это было ужасно и прекрасно одновременно. Сначала стало очень жарко, потом невыносимо жарко. Вся вода, что ещё оставалась во мне, выходила паром. Я думал, что сейчас лопну. Но я держался. Я слышал, как скрипели мои стенки, как звенели соседи. А когда мы выехали, я стал твёрдым, матовым и звонким. Меня назвали «полуфабрикат» или «бельё». Но я был уже не глина. Я был камень.
Потом пришли девушки в белых халатах. Самые красивые на свете. Они были художницами. Меня взяли в руки и окунули в жидкое стекло — в глазурь. Это было щекотно. А потом одна художница, с добрыми глазами и в очках, взяла тоненькую кисточку и стала меня расписывать. По самому краю она провела тонкую-претонкую золотую полоску. А на боку нарисовала веточку смородины. Три зеленых листика и черные ягодки. Я стал не просто чашкой, я стал произведением искусства! Вторую такую же расписали, но ягодки чуть ниже поставили — это был мой Близнец.
Второй обжиг был еще горячее! Но мы выдержали. Золото намертво впечаталось в край. Мы стали праздничными, нарядными. На дне у меня появилось синее клеймо завода. Я был готов к большой жизни.
Нас упаковали в стопки, переложили бумагой и отвезли в магазин. В огромный, светлый магазин в центре города. Мы стояли на полке в стеклянной витрине и ждали своего хозяина. Мы мечтали, чтобы нас купили в хорошую семью, где будут пить чай с вареньем, где нас будут мыть теплой водой и ставить на видное место.
Мимо проходили люди. Тётеньки в платочках, строгие мужчины в шляпах. Они смотрели на нас, брали в руки, вертели, ставили обратно. А мы с Близнецом стояли в самом центре сервиза. Наш сервиз назывался «Золотая смородина». Нас было шесть чашек, шесть блюдец, шесть вазочек для варенья, молочник, сахарница, две глубокие суповые тарелки и две мелкие тарелки для второго. Мы были как одна большая семья.
Однажды утром, в самом начале марта, в магазин зашел молодой мужчина в длинном сером пальто и кожаной фуражке. Он долго ходил вокруг нас, чесал затылок, смотрел на ценник. Потом подозвал продавщицу:
— Девушка, покажите-ка мне этот сервиз. На Восьмое марта жене хочу сделать подарок.
Продавщица достала нас с полки. Он вертел в руках меня, потом одну из суповых тарелок. Поставил нас на прилавок. Мы все замерли.
— Беру! — сказал он и полез в карман за деньгами.
Это было счастье! Нас аккуратно, каждую чашечку в отдельную газетку, завернули, положили в коробку и перевязали верёвочкой. Мы ехали в трамвае, громыхали дружно, прижимались друг к другу и радовались. Наш новый хозяин нёс нас домой, к нашей новой хозяйке.
Дом был коммунальный. Большая кухня, где пахло щами и жареной картошкой, длинный коридор и маленькие комнатки с высоченными потолками. Когда нас распаковали, хозяйка (она оказалась молодой и очень красивой, с косой, уложенной вокруг головы) всплеснула руками:
— Слава! Ты с ума сошел! Сколько же это стоит?!
— Ничего не стоит, — сказал хозяин. — Жена у меня должна пить чай из красивого.
И началась новая жизнь. По воскресеньям наша хозяйка (моя прабабушка Лида — это я уже от себя говорю, от имени Дани, что копался в сарае) доставала нас из серванта. Она ставила чайник, пекла пирожки с повидлом. Хозяин садился во главе стола, и мы начинали звенеть. В меня наливали горячий чай, я нагревался, и смородина на моем боку будто становилась живой и спелой. Суповые Тарелки гордо принимали в себя борщ. Вторые — котлеты с пюре. Мы были счастливы. Я стоял на столе рядом с Близнецом, и мы подмигивали друг другу золотыми усиками-полосками.
Однажды вечером к нам пришли гости. Было шумно, и стол ломился от еды. Лидия налила в меня чай, и меня начали передавать тем, кто сидел дальше. Я очень боялся, что уронят. И это случилось, но немного позже. Кто-то отпил, поставил на край, а кто-то другой задел локтем. Я покачнулся, но удержался. А в следующий момент чья-то тяжелая рука, размахивая в споре, задела меня.
Я не упал. Я полетел. Это было удивительное чувство — всего одно мгновение. Я видел лампочку под потолком, лица, застывшие в испуге, раскрытый рот моей любимой хозяйки.
Мир раскололся. Я не чувствовал боли. Просто вместо одного меня стало много. Мой край с золотым кантиком оказался отдельно, моя стенка с веточкой смородины — отдельно, донце с клеймом – тоже отдельно. Рядом со мной, звеня, катился Близнец. Он тоже разбился — когда меня пытались поймать, задели его.
— Держись! – прошептал я ему. — Мы ещё поживем!
— Держусь! — звякнул он в ответ.
Меня смели в совок. Но Лидочка не выбросила нас в помойное ведро. Она заплакала, собрала все кусочки в газету и положила их в жестяную баночку от чая.
— Не могу выбросить, рука не поднимается, — сказала она мужу. — Такая красота… Пусть пока полежат.
Со временем разбились и другие члены моей семьи. Места в баночке всем уже не хватало, поэтому мы всё время куда-то переезжали. Так мы оказались в старом чемодане, который спустя время поселился в пыльном сарае. Лежали там долго-долго. Годы шли. Снаружи менялись времена, а в сарае было все так же грустно и темно. Близнец лежал рядом, мы перестукивались, когда кто-то ходил по скрипучим доскам. Суповые Тарелки треснули, но не рассыпались, они лежали большими кусками и всё так же важно молчали. Вторые тарелки разбились тоже, и от них осталась только мелочь.
Мы часто вспоминали ту жизнь. Горячий чай, руки нашей Лидушки, запах пирогов… Мы знали, что нас уже не склеить, и что прежней жизни уже не будет. Но мы были вместе. И вместе чего-то ждали.
…Я открыл глаза. Я по-прежнему сидел в сарае, сжимая в руке осколок с золотым краем. За стеной слышались звуки улицы: папа стриг газон, а мама что-то делала в огороде, напевая свои любимые мелодии.
Я посмотрел на этот осколок. Он уже не казался мне мусором, а выбросить совсем перехотелось. Я вдруг понял, что держу в руках не просто кусок фарфора. Я держу горячий чай воскресным утром, я держу улыбку и смех, я держу целую жизнь, которая была до меня. И не просто жизнь, а жизнь моей семьи.
Я же знаю эти истории. Бабушка с дедушкой рассказывали. Как они жили в коммуналке, как соседи ссорились из-за очереди в туалет, как собирались на кухне и пели под гитару. Как прабабушка Лида пекла пироги, и только по выходным и в праздники доставала парадный сервиз. От него остались только две вазочки для варенья. Одна теперь моя, а другая — моей сестры Василисы.
Я слышал эти рассказы сто раз, и осколки эти видел, но никогда не задумывался, что в них целая история.
И тут меня как стукнуло!
Я же в художественной школе учусь. Мы там недавно как раз мозаику делали. Из разноцветной плитки, которую нам учительница принесла. Она сказала, что можно и битую посуду использовать. А у меня же тут целый чемодан! И каждый кусочек как произведение искусства! С золотыми усиками, с веточками смородины, ещё есть какая-то синяя (это, наверное, от другого сервиза). Хватит на настоящую картину в память о прабабушке с прадедушкой, о том времени, которого я уже не застал.
Я вывалил всё из чемодана прямо на пол сарая. Черепки зазвенели, застучали, покатились. Фарфор звенит не так, как стекло. У фарфора звон чистый, долгий, будто колокольчик. Близнец с волнистым краем блеснул на солнце — подмигнул мне, как тогда, за тем самым столом в коммуналке. Большие куски от двух суповых тарелок важно улеглись сверху, будто одобряли мою идею. Их сестры, мелкие тарелки для второго, тоже были здесь. Одна разбилась на более крупные куски, другая рассыпалась почти в крошку, как будто по ней катком прошлись. Даже эти мелкие осколки теперь казались мне нужными. Из них можно сделать фон, например.
Я представил, как это будет выглядеть. Большой лист фанеры, а на нём… А, может, выложить реку? Как будто река времени течёт, а в ней кусочки прошлого отражаются. Фарфоровая река. Пока не знаю, не решил.
Я представил лица своих одноклассников, когда притащу это в школу. Ни у кого такой мозаики не будет! У них — покупные плиточки, ровненькие, скучные. А у меня — настоящий фарфор, который помнит, как его в гипсовой форме крутили, как художница смородину рисовала, как из него чай пили.
Я стал собирать осколки обратно в чемодан, но теперь уже аккуратно, бережно, стараясь не перепутать. Этот осколок с ягодкой — он может стать самым главным, в середине. Эти золотые полоски — по краям, как рамка. А самые мелкие, белые — пусть будут облаками, которые проплывали и много лет назад, плывут и сейчас.
Близнец звякнул, ударившись о край чемодана. Я понял: они все согласны. Хотят стать картиной. Им надоело лежать в пыли, они мечтают снова быть на виду, чтобы ими любовались, чтобы про них рассказывали. Чтобы я рассказал.
— Ладно, — сказал я вслух. — В следующее воскресенье начинаю. Фанеру попрошу у папы, клей куплю на карманные деньги. Вы уж потерпите немного. Скоро вы снова станете красивыми.
Я закрыл чемодан и вышел из сарая. Солнце светило ярко, пахло скошенной травой. Жизнь была хороша, потому что у меня теперь было дело. Настоящее. Я стану художником, который даёт старым фарфоровым чашкам (и тарелкам, и многому другому) вторую жизнь.
Папа увидел меня и весело спросил:
— Ты чего там, сокровища искал?
— Искал, — так же весело ответил я. — Клад нашёл!
— Золото, что ли? — усмехнулся папа.
— Лучше! — сказал я и побежал мыть руки.
Лучше. Потому что золото — оно просто блестит и всё. А в этих фарфоровых черепках такая память! Это история про глину, про завод, про магазин, про любовь молодого рабочего и его невесты. История про то, как мы стали семьей.
Я уже начал делать наброски в альбоме. Рисую эскиз мозаики. Решил точно, что называться будет «Фарфоровая река». Потому что черепки — как льдинки, как время, застывшее навсегда. А в этой воде плавают листья смородины и золотые ободки.
Или не ободки. Может, просто отсветы той самой лампочки под потолком в коммуналке. Я еще не придумал до конца. Но это и не важно. Главное, что у этих осколков теперь есть я. А у меня есть они. И мы вместе сделаем что-то красивое. Чтобы каждый посмотрел, улыбнулся и вспомнил свою историю.
