Москва. Июль. 1980.
…Представляете себе ситуацию? Обычно нам, репортёрам центральных газет таким как «Комсомолка», заранее становится известно обо всех важных событиях, причем подробно и обстоятельно. Но на этот раз всё оказалось иначе!
До самого последнего момента мы были в неведении. Лишь сегодня меня вместе, с коллегами из «Известий», «Правды» и ещё нескольких уважаемых изданий позвали на генеральную репетицию открытия Олимпиады-80.
Вечером, после завершения, зачарованные увиденным корреспонденты спешили к метро, чтобы ехать домой.
— Ну, рад что Белов зажигает огонь? – Спросил меня мой друг и коллега, Олег Белозёров.
— Конечно, рад! Он ведь лучший баскетболист Союза и мой хороший знакомый. К тому же я уже взял у него интервью и вдвойне рад, что оно не пропадёт даром…
На моих губах была лёгкая, но искренняя улыбка. Это было уже второе моё интервью с Серёжей Беловым. Первое было взято ещё в 72-ом, когда наша сборная по баскетболу выиграла у американцев. Именно та статья была и остаётся пока одной из моих самых лучших. Но, впереди олимпиада, а значит больше простора для творчества! Всё внутри меня трепетало от какого-то праздничного возбуждения, манящего предвкушения чего-то грандиозного. Впервые Олимпийские Игры проводятся в СССР! Весь город гудит от радостного волнения, но, в глубине моей души, таилась тревога. Холодная война жива, и напряжённость между Советским Союзом и западными державами высока. И тут мне вспомнилось то, что я увидел ещё на стадионе…
— Олег, — начал говорить я, — а помнишь тех выстроенных в ряд военных, на которых кричал какой-то генерал? Кто это был?
Олег усмехнулся и ответил:
— Вот чудак-человек! Это же Чурбанов – зять Брежнева, заместитель министра внутренних дел. Он обеспечивает безопасность мероприятия.
Я был в лёгком недоумение. Как по мне, всё прошло гладко: и со стороны физкультурников, и со стороны спецслужб. Но, если опытный глаз военачальника выявил какие-то просчёты в системе обеспечения безопасности, к самой Олимпиаде они точно будут устранены. Мне невольно вспомнился печальный опыт Олимпийских игр в Мюнхене, когда террористы взяли в заложники и убили целую сборную. Но, организаторы той Олимпиады хотели больше приветливости и открытости, за что потом поплатились. Нет, в Москве всё пройдет отлично, МВД и КГБ позаботятся об этом, так что я не переживаю.
Пока мы с Олежей шли к станции метро, Москва цвела вокруг нас каким-то новым, молодым обликом. Город был наполнен олимпийской символикой, повсюду пестрили флажки, в глаза бросались наряды интуристов. При этом, на улицах стало спокойнее и свободнее – об этом тоже позаботились власти. Студентов – в поля, детей – в загородные оздоровительные лагеря (смены продлили), рабочих – в стройотряды. Слышал от пожилых сплетниц во дворе, что якобы всех «неблагонадежных» граждан погрузили в вагоны и увезли за 101-й километр. Это вызвало у меня ничто иное как смех. Как у людей рождаются такие не соответствующие реальности идеи, а особенно кто в них верит непонятно.
Мы спустились в метро. В предолимпийские дни оно было непривычно свободно. Я бы не сказал, что оно было полностью пустое, нет, просто людей в нем было меньше, чем в обычные столичные будни. Перед нами на эскалаторе ехали три мексиканских юноши в сомбреро и ярких рубашках. В их руках было множество сувениров. Они о чем-то шутили между собой на испанском и с каким-то детским изумлением рассматривали советского метро. Испанский я знаю не очень хорошо, а честно говоря, далеко не хорошо, но восторженное «Maravilloso!», то есть «Чудесно!», я мог перевести, так как оно схоже с английским. Чувство гордости за Родину наполнило моё сердце. Все восхищались моей родной Москвой. В метро были и другие иностранцы, «чужая» речь слышалась с разных сторон вперемешку с привычным уху русским языком.
После прибытия вагона метрополитена, мы сели в него и продолжили наш разговор с Олегом о совершенно разных вещах, которых связывали соревнования.
Белозёровым вышел на своей станции, оставив меня, погружённого в размышления в вагоне. Поправив очки, мой взор уже хотел снова упасть на страницы книги, которую я достал из своего портфеля, как вдруг что-то ангельски-светлое оторвало мой взгляд от страниц. Глаза мои были прикованы к девушке, присевшей напротив. Вьющиеся русые волосы падали на её хрупкие плечики извилистыми волнами. Короткое платье заграничного кроя, высокие «ковбойские» ботинки и какая-то безмолвная уверенность сильно отличали её от москвичек. Я не хочу обидеть наших девушек, они у нас очаровательные, но увидев этот нежный цветок, у которого безусловно должны были быть шипы, судя по тому, как она себя держит, моё сердце ёкнуло. Наши взгляды встретились, и я улыбнулся. Мне было неудобно за то, что я так пристально смотрел на неё, как на зверушку в зоопарке. Но незнакомка не смутилась, а приветливо улыбнулась и пересела на место рядом со мной. Мой разум явно отказывался работать в данной ситуации. Она заговорила на английском:
— Привет! я Присцилла Бартон!
Девушка протянула мне руку, добродушная улыбка не покидала её лица.
— Марлен Шумской! — ответил я ей на её языке. — Приятно познакомиться, мисс Бартон.
Девушка хихикнула.
— Просто Прис!
— Ох… Хорошо, Прис. Ты из США?
— Ага. Акцент выдает, верно?
— Ну тут и без акцента понятно откуда ты…
Я абстрактно махнул рукой, неуклюже показывая на её ковбойские ботинки и значок с надписью «I love NY» на её сумочке. Ей богу, я чувствовал себя идиотом, а её это только забавляло.
— Не то что бы ты плохо одета… Нет, наоборот, твоя одежда очень тебе идёт. Просто некоторые аксессуары сильно отличаются от местной моды.
— Ты очень внимателен к деталям, Марлен. Может быть ты шпион КГБ?
Она шутливо изобразила наигранное удивление.
— Даже если бы я и был агентом госбезопасности, я бы не кричал об этом на каждом углу, не думаешь? Нет, я просто обычный журналист.
Она посмеялась над моей шуткой. Что-то в этой американке располагало к себе, но нынешняя политическая обстановка заставляла держать ухо в остро.
— Ты журналист? Это здорово! Я тоже журналистка!
— Правда? Я думал, что журналисты из штатов не приедут на Олимпиаду из-за бойкота.
— Никто и не приехал, кроме меня. Я прибыла сюда независимо от газеты, чтобы провести своё собственное расследование и узнать какова на самом деле жизнь за железным коммунистическом занавесом.
— Ну и как твое расследование?
— Оно ещё не закончено.
На короткое время между нами воцарилась неловкая пауза. Никто из нас не знал как продолжить разговор, но вдруг Присцилла снова заговорила.
— Я остановилась в гостинице «Космос». Она похожа на европейский отели.
Что-то в моей голове щёлкнуло. «Космос» … Это же недалеко от моего дома! Значит мы выйдем с Присциллой на одной остановке и сможем ещё поговорить, а потом, возможно, видеться и дальше. Но голос, огласивший, что мы прибыли на станцию «ВДНХ», мгновенно остановил мои мечтания. Мы покинули метро и отправились к отелю. По дороге она рассказывала мне о США, о её работе в «New York Times» и просто о жизни. Я слушал с усиленным вниманием, иногда задавая вопросы на интересующие меня темы. Оказалось, что Прис была меломаном и даже привезла с собой несколько пластинок и проигрыватель. Я тоже неравнодушен к музыке, особенно к зарубежной и имею свою коллекцию винила. Горячо люблю советскую эстраду, эти душевные, родные сердцу композиции, но, согласитесь, запретный плод сладок, а в молодых людях всегда присутствуют остатки подросткового бунтарского настроя, и я не исключение. В свою очередь, Присцилла с равным интересом слушала про мою работу в «Комсомольской Правде» и жизнь в Москве. Мы просто ходили туда-сюда, пока не начало темнеть. Я проводил её до отеля, мы начали прощаться, но её изящная рука протянула мне вырванный лист из блокнота с телефоном отеля и номером её комнаты.
— Вот. Если что звони в отель. Я живу в номере 505. Буду рада, если ты поможешь мне с моим репортажем, а я могу помочь тебе с твоим.
Я взял бумажку, и записал в её блокноте свой телефон. Она зашла в отель, помахав мне рукой на прощание. Вздохнув, я отправился домой. Впереди меня ждут тяжёлые, но точно не забываемые дни.
Москва. Август. 1980 год.
Дни пробегали один за другим, так же быстро, как атлеты на беговых дорожках. Каждый день был наполнен новыми победами, рекордами, надеждами. Кофе и трёхчасовой сон – единственное что позволяло мне держаться на плаву. Хоть я и не был спортсменом, но работал я тоже на износ. В Олимпийские дни у меня как будто открылась второе дыхание. Победы нашей сборной были лучшим вдохновением и стимулом писать. Вот и в финальный день Олимпиады мы с Белозёровым пришли на ещё пустынный стадион пораньше, чтобы, возможно, заметить что-нибудь увлекательное для статьи. Но дефицит сна и жизнь на бегу взяли верх, и я заснул. Кто бы мог подумать, что две недели жизни «белки в колесе» исцелят мою бессонницу лучше любого снотворного? Я мирно дремал, опустив голову на грудь, и мне даже начали сниться какие-то сны, но Олег потряс меня, от чего я проснулся. Стадион уже был заполнен, а небо начало розоветь. Торжественное закрытие началось шествием спортсменов – участников Олимпиады. 6000 атлетов из 81 страны сражались за мир и дружбу ради красоты спорта. В своей речи председатель Олимпийского комитета Майкл Килларин подвёл потрясающие итоги этих игр. Спортсмены установили 36 мировых, 74 олимпийских, а также 39 европейских рекордов. Наши спортсмены завоевали 80 золотых, 69 серебряных и 46 бронзовых медалей. Стремительные столбы пламени олимпийского огня медленно тают, исчезая в огромный чаше. Небо заполонили сверкающие бутоны цветов фейерверка. Я смотрел на всё происходящее как завороженный. Моя прежняя усталость была вытеснена чувством лёгкости и эйфории. Церемония подходила к концу, небо всё сильнее затягивалось тёмной гущей. И тут на стадионе появился восьмиметровый Олимпийский Мишка – символ Олимпиады-80. Его милая добрая мордочка стала уже совсем родной за прошедшие дни. Овации публики притихли и по «Лужникам» нежными мелодичными узорами разлился мягкий баритон Льва Лещенко: «На трибунах становится тише…Тает быстрое время чудес…»
Сейчас, слушая песню, я начал ощущать важность всего происходящего. Закончились 16 лучших дней моей жизни. Эти 16 дней праздника спорта, праздника молодости, праздника дружбы… Я плакал. Это были горько-сладкие слёзы радости и печали. Время чудес, подарившее мне знакомство с Присциллой, растаяло, оставив лишь добрые воспоминания. Эта Олимпиада – это торжество человека над своим телом и способностями, Общие переживания и общая радость – они были мостиком между такими разными, как кажется на первый взгляд, но всё же такими одинаковыми, людьми. У нас может быть разный цвет кожи, разная культура, разные языки, но мы люди! Все мы и плачем, и смеёмся, и любим, а самое главное, все хотят мира! Олимпийские игры в Москве объединили всю планету. Я в очередной раз убедился, что самое главное – это дружба! Что мир не придёт в гармонию без взаимопомощи и сострадания.
Я взглянул на Олега. Он никогда не был также сентиментален как я, и даже наоборот слыл сухарём. Но сейчас его несокрушимая, как раньше казалось, броня, разрушилась и из его глаз лились серебристые ручейки слёз. Мы махали вслед улетающему Олимпийскому Мишке, прощаясь с Олимпиадой-80.
Эпилог.
Подмосковье. Июль. 1990 год.
Тишина сонного подмосковного леса несёт в себе какое-то приятное умиротворение. Спрятавшись от солнца в тени кустов терновника, обрамляющих веранду моей дачи, я допивал свою утреннюю чашечку кофе. Прошло десятилетие с тех пор, как состоялись Московские Олимпийские Игры. Москва и я изменились с тех пор. Мы утратили былую наивность, бесшабашную жизнерадостность и надежды на светлое будущее. На моих глазах рождался новый мир. Мир, в котором всё покупается и продаётся. Я часто сейчас вспоминаю дни Олимпиады. Много думаю о Присцилле. В наших головах тогда созрела гениальная идея. Мы хотели показать в своих статьях, что отношения людей вне политики и народы должны жить дружно. Вспоминаю, как провожал Присциллу в аэропорт. В её руках был огромный, по сравнению с ней, Олимпийский медвежонок Миша. Мы не могли наговориться. Она на мизинце поклялась мне, что выучит русский. Поскольку мы оба любили музыку, то обменялись пластинками. Она подарила мне пластинку «Deep Purple», я ей пластинку с песнями Льва Лещенко. Прис была в восторге от его голоса…
Я сидел, погруженный в свои мысли, как вдруг услышал голос соседки – тети Лиды:
— К тебе пришли!
Подняв глаза, я увидел женщину, которая, смотря на меня, улыбаясь произнесла на ломанном русском:
— Здравствуй, Марлен!
— Присцилла… — еле слышно выдохнул я, и моё лицо, как тогда в метро, расплылось в идиотской, но полной искренности улыбке…
