XIII Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Ровно в 11 часов вечера огромная электрическая лампа, висящая точно посередине железного купола-неба, отключалась на ночь. Зажигались гирлянды-звёзды, и все жители одновременно закрывали глаза и засыпали, чтобы утром вновь заполнить текучими реками-толпами нескончаемые коридоры улиц.

Сегодняшний вечер, однако, выпадал из правил: лампу отключили в 12 часов ночи, а включили в 9 утра, по случаю всемирного, всеобщего, великого праздника включенной лампы. В этот день было принято не покидать дома и усиленно веселиться, то есть сидеть за столом и вкушать традиционную для этого дня пищу. В честь праздника все горожане надевали начищенные до блеска наряды, которыми непрерывно перед всеми хвастались, и красили свои лица густым слоем побелки – наводили красоту. Именно в это утро, когда не пришло еще время зажигать солнце, а звёзды уже погасили, и в воздухе висела беспросветная тьма, Осям Чяфый вышел из своего укрытия в заброшенной арке и, осторожно ступая, пошёл по рельсам. Шаги его пробивали, протыкали насквозь звенящую и гудящую проводами тишину, железным эхом разлетаясь по спящему городу. Рельсы отдавали ледяным холодом, тьма молчаливо глядела на Осяма, ступающего наугад, то и дело спотыкающегося, дрожащего от ледяного ветра. Он шёл всё дальше и дальше, постепенно ускоряя шаг. Он шёл Домой.

Он бывал дома только во сне. Каждую ночь, стоило только закрыть глаза, виделась ему цветущая лужайка посреди леса. На ней шелестели деревья, в траве гудели кузнечики и пестрели тысячи цветочков, небо, настоящее голубое небо жило, светило, плыло… И всё это было таком настоящим по сравнению с этим городом, этой тюрьмой, где ему приходилось жить(?).

Бывало, Осям выходил из своей каменной арки, глядел на бесконечный искусственный город, на яркие вывески, на паутины проводов, на стеклянное солнышко, и чувствовал в провонявшем воздухе зарождающийся комок черной тишины, запредельной тишины, затоптанной гулом веков, забытой когда-то давным-давно, оставленной дома, возродившейся в новом каменном обличии. Пусто.

В эту ночь ему не приснилось полянки. Его впервые в жизни одолевала бессонница. Он всё лежал на спине, глядел в тёмный-тёмный потолок, вслушиваясь в однообразный треск ночи и думал, думал, думал…

Осям шагал и шагал по рельсам, продираясь через густую кирпичную темень, пока не дошёл до самого их конца, как ему показалось – к самой стене купола-неба. Он спрыгнул на твердокаменный асфальт, подошёл вплотную к длинной железной стене и прикоснулся к ней лапой. Его тут же обдало холодом, какого он не чувствовал даже от серебристых металлических рельс. Ледяной ветер пролетел насквозь, прошелестел металлическим шёпотом в его рыжей шерсти, оставив острый запах свежеположенного асфальта. Вдалеке провизжал поезд.

Осям медленно ощупывал бесконечную стену, щурясь в попытках хоть что-нибудь разглядеть в беспросветной темноте, когда внезапно его ослепила яркая вспышка белого света. Ещё громче загудело электричество. Осям оторвал лапы от стены и закрыл ими глаза. Наступило утро торжественного праздника включённой лампы. Зажглось солнце. Включилось отопление, осуществляемое тремя огромными обогревателями, стоявшими у стен города, где-то зазвенел будильник.

Медленно раздвинув пальцы, Осям огляделся по сторонам и с горечью понял, что стоит вовсе не у стены купола, а около длинного магазина, куда люди приходили за Счастьем. В нём они покупали разнообразные модные украшения и разноцветные одёжки, чтобы потом садиться в них в сияющие, начищенные до блеска, дорогие машины и ездить по кругу.

До стены Осяму было далеко – нужно было пройти еще полгорода со всеми его запутанными улочками, многочисленными домами, запрятанными за колючими заборами, верёвочками-речками грязно-серого цвета и бесчисленными вывесками, сияющими даже сегодня, когда все магазины стояли абсолютно пустыми. Осям побрёл по дороге, окидывая взглядом окружавшие его со всех сторон серые стены и пиная мелкие камушки. Окна, одно за другим, загорались белым электрическим светом. Горожане просыпались, поднимались со своих постелей и, умывшись проржавевшей насквозь искусственной водой, отдающей металлом и канализацией, принимались за побелку лиц, натягивание и застёгивание новеньких, свежевыглаженных дорогих костюмов и готовку одинаковых, всенепременновкушаемых кушаний.

Долго петлял он по улицам, задыхаясь от зловонного дыма, смешанного со смрадом духов, и еле перебирал ногами, когда завидел, наконец, долгожданную стену купола, и тут же появилась, родилась в нем, застряла комом в горле уверенность, что есть в этой прочной, прокаменевшей насквозь, недвижимой стене маленькая дверца, щёлочка, чудесный выход в настоящее.

Ноги его, при мысли о дверце, налились новой силой и он, позабыв, отбросив усталость, не чувствуя ни капли тоски по покидаемому городу, в котором у него ничего не было, в котором ему нечего было терять, со всех ног бросился к стене, бросился НАРУЖУ.

Только он притронулся к куполу, как тут же лапа его нащупала узкую, невидимую глазу щелочку – дверцу, слившуюся с серебристым металлом купола. Осям толкнул дверцу, не имевшую ни замков, ни ручки, и огромный купол, впервые за сто лет, отворился.

Робкий, жиденький лучик света прорвался внутрь и упал под ноги изумлённому Осяму. За дверью белел облаками пасмурный день. От купола тянулась излуженная асфальтовая дорожка, утопающая в домах и окружённая с обеих сторон лысым утоптанным газончиком, слева от которого гудела машинами широкая разлинованная трасса, а за ней, еще левее, гремели, ползли вникуда железные рельсы. В лужах отражались серые тучи, изредка дарившие городу лучики солнца, и стаи птиц, многоточиями летящие по ледяному небу.

По дорожке, не замечая Осяма, проходили люди, и шаги их разлетались эхом по пустоте, смешиваясь с непрекращающимся гулом машин и протяжным визгом поездов. Холодный стремительный ветер забирался Осяму под шубу и пробирал до костей. Над городом простиралось в неведомые дали самое настоящее, живое, израненное проводами, Небо, которое, казалось, вот-вот схватит его и унесёт в свою припорошенную облаками голубую белизну, и полетит, помчится Осям домой вместе с бесчисленными птицами, разрывая облака и греясь под тёплыми солнечными лучами.

Главное – не запутаться в проводах и не врезаться в стеклянный небоскрёб, притворившийся небесами…

Наконец, он решился шагнуть прочь.

Шажок.

Осям вышел наружу.

Треск.

Он обернулся назад и обомлел: купол, изнутри казавшийся таким большим, а снаружи выглядящий совсем маленьким, разбивался, рассыпался, распадался на мелкие кусочки, и обломки его летели вниз, на город, который, сверкая предсмертными огнями вывесок, стремительно уходил под землю. Страшный грохот продолжался всего несколько мгновений. Сыпались камни, гремел металл, звенели стёкла.

Город ушёл под землю, не оставив ни следа, а на его месте вырос маленький пыльный садик, испещренный приспанными камешками змейками-тропинками. Редкая травка вперемешку с окурками покрывала сухую землю. Свежевыкрашенные скамейки пестрели жёлтыми пятнами среди серой пустоты. В саду находился один единственный человек – мужчина средних лет, внешне ничем не примечательный, молчаливо подстригавший дерево среди пыльной поляны. Только он обстригал растение до идеальной квадратной формы и отходил на пару шагов назад – полюбоваться своей работой, как оно тут же разрасталось обратно, еще выше, еще пуще, раскидывало свои новорождённые зеленые ветви во все стороны, разрывая каменную пустоту, и тогда мужчина, бранясь, вновь подходил к дереву со своими ровными, идеальноотточенными, начищенными до зеркального блеска ножницами и опять принимался обстригать ветви.

-Чего тебе надо-то? — приговаривал мужчина – Стоишь тут, растёшь себе, а вокруг тебя ещё скакать нужно, вид тебе приличный придавать… Глупое, глупое дерево, зачем жить хочешь? Зачем, дерево, растёшь всё выше и выше!?… – он замолкал и продолжал свою тщетную работу, потом вновь отходил, глядел, бранился, опять подходил…

А дерево всё не сдавалось, не умирало, и упорно продолжало Жить!!!

От несчастного парикмахера изумлённый взгляд Осяма перешёл на окружавший его город. Люди, как ни в чём не бывало, молчаливо шли по улицам, неясно куда и зачем торопясь.

Глаза его остановились на самом медленном и, казалось, никуда не спешащем человеке, коим была невысокая девушка в серо-зеленой куртке и старомодной кепке, неторопливо бредущая по дороге. Осям подошёл к ней, в надежде, что она захочет с ним поговорить и поможет найти путь Домой.

-Здравствуйте… — он пристроился около неё, стараясь подстроиться под её шаг.

-Здрасте. – девушка даже не поглядела в его сторону и все так же ползла по улице.

-Вы… Простите, вы не знаете, как мне попасть домой? – робко спросил Осям, стараясь снизу (так как он доходил ей только до пояса) заглянуть в её лицо.

— В конце этой улицы поверните налево, потом направо, потом опять налево… — пробормотала девушка.

-Неужели там и правда мой дом? – изумился Осям.

-Нет.

-А что же?

-Большой чёрный завод. Страшный чёрный завод.

-А почему вы…

Девушка, не слыша его вопроса, остановилась у скамейки, присела и, достав из сумки через плечо тетрадь, принялась записывать.

Осям тоже забрался на скамейку и уселся рядышком, с интересом следя за движениями ручки.

-А что ты пишешь?

-Я не знаю.

-А… Зачем?

-Я не знаю.

Дописав, она отложила тетрадь и, откинувшись на спинку скамейки, уставилась в небо.

Осям смотрел в раскрытую книгу, стараясь что-то разобрать среди неизвестных ему закорючек-букв. Он прекрасно понимал, что девушка не желает вести с ним разговор, и ему следовало бы встать и уйти, но любопытство взяло верх, и он, дёрнув её за рукав и протянув ей тетрадь, попросил:

-Прочитай пожалуйста… Мне очень интересно…

Она молча взяла тетрадь и тихим ровным голосом прочла своё свеженаписанное стихотворение

-Пустые дороги и пыльные лица,

Заборы, тела и дырявое небо.

Построив пустоты, забьёмся по норам,

Всю вечную землю покроем забором

Заснём… — дочитав, она опять отложила тетрадь в сторону и уставилась было в небо, но, передумав, взяла рукопись и встала со скамейки. Осям только и успел бросить ей вслед

-Неужели всё и правда так?

-Я не знаю. -девушка растворилась в домах и дорогах, оставив Осяму одну только строчку, тут же возникшую в его голове после её ухода

-Озаборенная вечность… -прошептал он. – А что, если моя вечность, моя полянка уже покрыта чёрными заборами и скользким асфальтом?

Осям сидел на скамейке и глядел на небо, скрытое за белой пеленой облаков. Веки его сами собой начали закрываться, пока не погрузили его в полную тьму, окунув в сон, где он вновь не увидел поляны.

Разбудил его визгливый гудок гремящего трамвая, мчащегося по рельсам прямо через дорогу от него. Осям потянулся, зевнул, протёр заспанные глаза и уставился на эту большую, железную, полную пыльных, потных, ничего не выражающих лиц машину.

-А я-то думал, что здесь, под настоящим небом, всё по настоящему… — вздохнул Осям и, скользнув вниз по скамейке, спрыгнул на серую дорогу. Вечерело. Улица наполнялась народом, спешащим с работы. Осям петлял между начищенными туфлями, лакированными ботинками, красненькими каблучками, черными кроссовками, разноцветными резиновыми сапогами.

Он, думавший только о том, как бы выбраться из толпы, и сам не заметил, как свернул сначала налево, потом направо, а потом опять налево, оказавшись на пустынной дорожке, ведущей к самым дверям Большого Чёрного Завода.

Чёрный Завод представлял собой широкое здание высотой в пять этажей, выстроенное из чёрного кирпича и глядящее на Осяма своими ещё более чёрными окнами. На крыше торчали в небо три большие железные трубы, выплёвывавшие дымовые облака.

Дверь жуткого завода была настежь распахнута. Изнутри доносился грохот молотков, звон металла, визг стекла, рёв бензопил и даже, как показалось Осяму, паровозные гудки. На заводе всё ещё продолжался рабочий день.

Борясь со страхом и закрывая лапами нос, дабы не задохнуться от зловонного дыма, шёл он по дорожке прямо ко входу, прямо в гремящий и дымящий завод, влекомый неведомой силой.

Он осторожно перешагнул порог и огляделся : перед ним белели электрическим светом несколько запутанных коридоров, шумящих, гудящих, визжащих, скрипящих.