Уже больше года шла война. И, может быть, казалось, что до родной деревни не дойдёт она. Так думала Маша Соколова, сидя под большим могучим дубом. Для ребёнка все тяжёлые разговоры взрослых не имели смысла. Она не понимала, куда увезли её отца, что значило, что брат её в подполье. Сейчас, как и подобает шестилетней девочке, её больше интересовали игры с её подругой Катей, которая как раз виднелась на горизонте.
— Чего печалишься? — поинтересовалась подошедшая девочка.
— Задумалась о дубе. Ты представляешь, сколько ему лет? Он, наверное, и маму, и бабушку моих молодыми помнит, — мечтательно произнесла Маша, глядя на уже желтеющие листья дерева.
— Так он и нас старыми потом увидит! Давай поклянемся, что будем дружить, пока этот дуб стоит! — воодушевлённо произнесла Катя, протягивая руку для клятвы.
— Давай! — Девочки пожали руки и продолжили вести девичьи разговоры — о том, что видели, что слышали и о чём думали.
Чуть позже, вечером, когда сумерки уже окутали деревню, а воздух стал прохладнее, девочки собрались расходиться по домам. Они обменялись последними шутками, помахали друг другу руками и разошлись в разные стороны по узким деревенским улочкам. Маша шла медленно, наслаждаясь последними минутами свободы перед вечерними домашними делами. Она вдыхала аромат начинающейся осени и прислушивалась к стрекотанию кузнечиков. Дорога проходила мимо старого, с покосившейся крышей и скрипучим крыльцом, соседского дома. Вдруг девочка замерла на месте. Из-за забора доносились голоса — незнакомая речь, резкая, отрывистая, совсем не похожая на привычную мягкую, словно тянущуюся русскую речь. Каждое слово звучало жёстко, будто кто‑то рубил дрова. Маша невольно остановилась и затаила дыхание, стараясь разобрать хоть что‑то. Она осторожно подошла ближе и спряталась за раскидистым кустом жасмина, чьи белые цветы уже начали увядать. Сквозь густую листву она смогла разглядеть двух высоких мужчин в тёмной одежде. Они стояли возле калитки и оживлённо разговаривали. Ей было непонятно, о чем говорят, но их напряженные голоса будто говорили: «вот-вот случится что-то ужасное» Маше захотелось сразу побежать домой, все рассказать маме, но девочка замерла, словно напуганный зверек и не могла ступить со своего места. Она слышала как уходят из дома незнакомые люди, испуганно озираясь, словно совершали преступление находясь здесь. А после увидела соседку, ее лицо было искажено ужасом, будто отчаянием, в глазах стояли слезы. Как только все люди, ранее находящиеся в доме скрылись из поля зрения, девочка, что были силы побежала домой. Уходя, Маша еще не знала, что утром этой семьи уже не будет в деревне, и соседский дом навсегда останется пустым.
Добежав до дома, взъерошенная и сильно напуганная, девочка сразу стала искать маму. Войдя на кухню, Маша увидела женщину, которая словно в один момент из привычно радостной, любящей стала серой и поникшей. Девочка медленно подошла к ней, хотела дернуть за руку, обратить внимание на себя, рассказать все что увидела, но вид мамы ее остановил. Лицо, всегда румяное, полное жизни, будто исхудало, нежные руки пахнущие свежим хлебом и парным молоком, тряслись с трудом удерживая в руках серую бумажку. Для Маши этот клочок бумаги не значил ничего, а для ее мамы означал конец, тот человек ради которого она жила, которого любила, погиб на фронте и все что о нем останется — это серая бумага, на которой так черство написано «погиб».
— Машенька, иди в кровать, сейчас бабушка придет и уложит тебя — сказала женщина, будто не своим голосом.
Маше ничего не оставалось делать, она испугалась болезненного вида своей мамы, решила что лучше ее не беспокоить и ушла к себе.
На следующее утро дуб, всегда спокойный, едва колышимый, выглядел вдруг грозно и тревожно. Все жители деревни видели его настораживающее движение, будто вот-вот что-то произойти должно. Весь дом, в котором жила Маша не спал. В деревню дошли слухи, про приближающихся немцев. Маленькая девочка, напуганная поведением взрослых, сидела в углу кухни и наблюдала в окно как с разных сторон деревни заходят странные люди, похожие на вчерашних незнакомцев.
Маша прижалась лбом к холодному стеклу. Солдаты в тёмной форме шли ровными рядами, будто железная машина. Их сапоги глухо стучали по земле, а винтовки холодно поблескивали на солнце. Девочка вспомнила мужчин у соседского дома ей стало ясно, кто это были. Страх, холодный и колючий, сжал её сердце.
Маша, словно давно забытая фарфоровая кукла сидела, не двигаясь. Ей не хотелось ни плакать, ни кричать. Все, о чем сейчас думала маленькая девочка были ее папа и старший брат, которые ушли куда-то, но так и не вернулись домой, были ее мама и бабушка, которые плакали по ночам, ждали и верили что вот-вот закончится война и все будет как прежде. Маше не оставалось ничего кроме как терпеливо смотреть, как немцы выгоняют ее соседей из домов.
Через час всех жителей выгнали из домов. Солдаты кричали на непонятном языке, толкали людей прикладами. Маша шла, держась за мамину руку, и всё время оглядывалась на дуб. Могучее дерево стояло, как страж, раскинув ветви, словно хотело укрыть всех под своей кроной.
Людей собрали на околице, возле старого колодца. Маша заметила Катю, которая стояла с родителями в нескольких шагах от неё. Подруги переглянулись, и в глазах обеих застыл ужас. Маша хотела подбежать к Кате, но мать крепко держала её за руку.
Офицер в чёрной форме что‑то громко сказал. Переводчик, бледный мужчина из соседней деревни, произнёс:
— По решению командования, деревня подлежит уничтожению за связь с партизанами. Жители будут расстреляны.
Толпа ахнула. Кто‑то закричал. Маша почувствовала, как мама прижала её к себе ещё сильнее.
Их повели к оврагу за околицей. Маша шла и всё время смотрела назад — на деревню, на дома, на старый дуб. Дерево казалось единственным живым существом среди этого кошмара. Оно стояло, раскинув ветви, как будто прощалось с каждым.
Солдаты выстроили людей вдоль склона оврага. Маша слышала, как громко бьётся её сердце, как кто‑то рядом шепчет молитвы, как плачет младенец на руках у женщины.
Прозвучал резкий, как удар молотка, голос командира. Раздался оглушительный свист пуль. Маша почувствовала, как ослабела рука матери в ее руке. А после мир потух. Для шестилетнего ребенка больше не наступит новый день, ей не увидеть глаз родной мамы, не услышать шелест листьев на ставшем родным дубе.
На следующее утро солдаты бесчеловечно разольют по деревне горючую жидкость, а после подожгут. Все, чем дорожили люди, все, ради чего они вставали по утрам и ложились по ночам, все это горело. Горели дома, церкви, поля и дуб в центре деревни. Дерево, в честь которого назвали деревню охватило пламя. Его раскинувшиеся во все стороны ветви, усыпанные уже пожелтевшими листьями, дымились и заливали огненным светом все вокруг. Больше никогда под этим дубом не прозвучит детского смеха, признаний в любви, приятных воспоминаний о прошедшем. Сейчас, смотря на дуб, накрывает ужас и только одна мысль «Как люди способны так зверски поступать с другими людьми?»
