XIII Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Полувбитый в оконную раму Гвоздь щеголял в серебристом берете. На нём висел Колокольчик, обвивший ручкой-лентой его основание. Он мельком наблюдал через окно за хозяйкой Машей, которая выходила на прогулку. Колокольчик поворачивался то вправо, то влево, искрился, как Вифлеемская звезда.

Его окаймлял прихотливый орнамент. Летние лучи ромом лились на подвесной колокольчик, а тёплое дуновение украдкой теребило его язычок, вызывая едва уловимое треньканье. Он впитал в себя самые приятные впечатления хозяйки и огласил её душу своим звоном.

I

— Эй, ты! — грубо обратился к Колокольчику горделивый Гвоздь после того, как девочка захлопнула дверь. — Бережнее держись за мой стержень. Только посмей его согнуть — мигом тебя стряхну! Зачем меня вообще сюда вбили? Чтобы я сгибался под твоей тяжестью и накалялся в разгар дня? Тут настоящее пекло, я как будто в печке плавлюсь! В коробке с винтами и болтами было прохладнее.

— Ты здесь, чтоб заменять Старика-гвоздя, его одолела коррозийная старость, и чтоб скреплять оконную раму со стеной, — понуро объяснил Колокольчик.

— Откуда же ты такой умный взялся? — спросил Гвоздь брезгливо, с укором.

— Появился я из чугуна, на свет в Архызе. Как было щекотно, когда в меня продевали ленту! Потом я оказался в пакете с сувенирами, что купила экскурсовод Оксаной для призов. Она собиралась провести викторину туристам в трёхдневном путешествии в Архыз. Именно там, в автобусе, три года назад я и попал в руки своей хозяйки. Она и её родители тоже были участниками январского тура. Как сейчас помню задания экскурсовода: «В каком году жители Алании приняли христианство? Назовите столицу Алании». Маша тотчас ответила: «Столица — Магас, год — 916». За блистательные знания в области истории девочке с русой пышной косой вручили меня. Каким непритворным интересом засверкали её умные голубые глазки! Маша уложила меня в свой рюкзак и назвала чугунным сказителем.

— Почему?

— Когда поднимается ветер, я точно распеваю свой мотив. В моей трели хозяйке грезится завывание вьюги, хруст снеговой корки, писк синиц. Я навеваю ей воспоминания о поездке в Архыз. Перед нами снова возносятся канатки, скала с ликом Христа и Аланское городище со Средним, Южным и Северным храмами.

Я был спутником Маши во время этого незабываемого путешествия и следил за ней через полураскрытую молнию её рюкзака. В Южном храме хозяйка услышала притчу, которая бросила вызов её убеждениям.

Проходя мимо памятника «Воин-тюрок», экскурсовод рассказывала о многонациональности Кавказа. Я запомнил, что с давних времён его заселяли разные народы: аланы, роксоланы, скифы, татаро-монголы. Их на Кавказе не убавилось и до настоящего времени: русские, даргинцы, армяне, белорусы, грузины, греки, ногайцы, лезгины… Не сосчитать! И все они живут мирно.

Хозяйка вдруг засеменила к Оксане с вопросом: «Что случится, если народы не будут едины?» В ответ на него экскурсовод поделилась с туристами такой притчей: «Однажды юноша задал мудрецу тот же вопрос. Старец распростёр руки к лесу и сказал: «Лес — монолит отличных друг от друга организмов, гармония царит в этом природном сообществе. Деревья тенистым шатром закидывают кустарники, травы, лишайники и мхи. Животные распространяют семена растений. Грибы разлагают падаль и избавляют лес от тлена. Все его обитатели — неразрывные звенья. Чем богаче их состав, тем устойчивее само природное сообщество. Если они будут жить врозь, то лес наполнится паразитами и завянет. Так и у народов: сила их — в согласии».

Меня эта притча огорошила. Мама Маши даже вспомнила случай о синтезе религий. «Произошло это год назад, когда твоя бабушка восстанавливалась после операции в краевой больнице, а я за ней ухаживала. В нашу палату поместили квёлого старичка, что был в коме. Жена его причитывала над ним и слёзно призывала Бога на помощь. Она даже обратилась ко мне с просьбой помолиться за старичка. Я узнала, что его имя — Мухаммед, и прочла «Отче наш», обращённый к нему, Михаилу — на православный лад. На следующее утро старичок очнулся. Жена его произнесла первую суру Корана за бабушку, назвав её Марьям вместо Марии. Её молитва тоже оказалась животворящей. Бабушка выписалась из больницы намного раньше запланированного срока».

Хозяйка осознала, что пока люди разных национальностей соседствуют друг с другом во взаимоуважении и поддержке, враги их не превозмогут.

Когда мы приехали домой, Маша облюбовала для меня место у своего окна. Ты теперь выполняешь ответственную службу Старого гвоздя. В первый месяц моего пребывания здесь зима рисовала на мне ледяные гжельские узоры. Она то оперяла меня инеем, то обдавала промозглым киселём из снега и дождя. Долго я не мог ужиться со склочными ухватками зимы, но, наконец, привык к её капризам. Любой мороз стал мне ни по чём!

II

— Я спасаю хозяйку от тоски. Моё пение — кассета её воспоминаний, мелодичная колыбельная. Не может Маша без меня уснуть. Я её убаюкиваю, — хвалился Колокольчик.

— Она что, берёт тебя с собой даже в поездки? — процедил Гвоздь.

— Да, я и на ручке сельской двери раз красовался на осенних каникулах. Из-за облупленного забора выглядывал домик бабушки. Я, обхватив его дверную ручку, голосил. Так явственно, что приглушал вой ветра. Опадавшие листья пёстрыми бабочками спархивали с костлявых ветвей, ластились ко мне. Они будто водили хороводы и исполняли пируэты, а потом приникали к земле. Дождь струился с неба и назойливо моросил.

Сквозь мокрое стекло я видел, как в гостиной свет старенькой люстры ложился на пол мягким пластом. На продавленном диване, у стены, каждый вечер отдыхала хозяйка и её семья. Когда они смотрели по телевизору сериалы, мультфильмы, лекции, он превращался в самое удобное кресло, как в кинотеатре. Если же обсуждали актуальные вопросы, казалось, что выступали у трибуны.

Сбоку дивана, на тумбе, громоздилась стопка газет «Приманычские степи». Много интересного можно было почерпнуть из их всеобъемлющих статей. Бабушка особенно любила вырезать из них маленькие календари православных праздников, а потом прикреплять их магнитом на холодильник. Раскрывая газету, Маша слушала её невнятный шелест. Она будто рассказывала что-то сакральное.

На верхней полки, слева от телевизора, лежал «Живой блокнот» На его страницах — сгустки прошлого. Однажды хозяйка увидела в нём испещрённый жилками лист какого-то растения. «Это, Манечка, лист шелковицы — моей любимой ягоды. Помню я, как в саду бабули Марфуши рос и белый, и чёрный тутовник, мы его так называли. Забегали туда в знойные июльские дни и залезали на раскидистое дерево. Мне больше всего нравился белый: такой он был медовый, сладкий!» — воскликнула бабушка. «К тому же, чёрный тутовник пачкал руки соком, точно чернилами: пятна потом смыть не получалось. Этот лист я ещё в детстве себе прикарманила и засушила в школьном учебнике. Напоминает он мне о покойной бабушке Марфуше».

В следующий раз Маша заметила пёрышко иволги. «Это я его туда вложил», — объяснил дядя. «Учился тогда в пятом классе. Нам в школе дали на дом задание изобразить на бумаге какую-нибудь птицу, обитающую в нашем крае. Я решил срисовать её с натуры. Умыкнул с кухни хлеб, накрошил его на доску и поставил во двор, на забор. Сначала я спрятался с карандашами и альбомом за густой пихтой. Отовсюду высыпало разных птиц: и воробьёв, и скворцов, и жаворонков. Внезапно мой взгляд приковала к себе иволга. Я подумал, что она ненароком испачкалась в куркуме. Птица шествовала по забору в жёлтом сюртуке с чёрными полами, деловито рылась в хлебных крошках. Чтоб её не спугнуть, я ретировался, решив надеть камуфляж, и водрузил на себя сломанную ветку. Подполз к забору, старался не двигаться. Так близко я наблюдал иволгу, что не сдержался: отпрянул вперёд, чтобы её словить. Птица ловко вспорхнула и сбросила на доску своё пёрышко. Её образ даже напомнил мне Владимира Маяковского, творчество которого мы изучали тогда в школе: он тоже носил блузу такого цвета. Поэтому я величал каждую иволгу Маяковской всякий раз, когда встречал её».

Хозяйку так впечатлила эта своеобразная семейная галерея, что на следующем листе блокнота она стала слагать оду книгам.

Я прочитал пару строф стихотворения Маши «Книги-наставники»:

Когда неясные стремленья

Сжимают сердце, в тот же миг

Ловлю я ноты вдохновенья

Из шелеста любимых книг.

Они мне будто жизни карта:

На правильный наводят путь,

Как эстафета, где у старта —

Пролог, в конце-развязке — суть.

— Восхитительно! — подумал я, восторгаясь талантом и образным мышлением своей умницы-хозяйки.

III

— А где ты ещё бывал? — вопрошал Гвоздь.

— Однажды весной Маша прихватила меня с собой в гости к дедушке. Поселили меня на оконной решётке, у его комнаты. Весна плела венец из тополиного пуха, одуванчиковых семян, душистых лепестков сирени и украшала им меня. Я уже не пытался пересилить осенний рокот и, наоборот, вторил сладкозвучному пению птиц. Бархатные шмели и пчёлы мельтешили кругом и ткали из ласковых лучей солнца золотистое кружево.

Дедушка решил провести дома уборку. Не лёгкую, а генеральную, чтобы полки были протёрты до лоска, предметы в ящиках лежали каждый на нужном месте, а книги выстроились ровной фалангой, будто македонские пехотинцы. «Внученька, давай вместе уберёмся», — предложил дедушка хозяйке и расцвёл дружелюбной улыбкой. Маша, не сомневаясь, вызвалась ему на помощь, ведь самому приводить в порядок комнату — процесс трудоёмкий.

Она была небольшой, но уютной. Пол под ногами поскрипывал, как бы изнывая. Его покрывал домотканый ковёр с пучками ниток на концах. У входа — застеклённый шкаф с книгами. Над ними кружились в танце пылинки-мотыльки. У шкафа находился деревянный лакированный стол. В первом выдвижном ящике — скопище канцелярии, во втором — молитвослов и газеты.

Уборку они начали со шкафа. Хозяйка походила на официантку, держа в обеих руках грузные книги и балансируя. Дедушка за столом сортировал их с каким-то трепетом, а потом протирал полки тряпкой.

Одна книга в красной матовой обложке привлекла внимание Маши. Она была приурочена к столетию со дня основания села Заветного. «Дедуля, а что это за книга?» — спросила хозяйка. Они сели на диван в углу комнаты и закутались в шерстяной плед, точно в гнезде приютившись. Дедушка аккуратно поглаживал пальцами кудри Маши, а она обвила рукой его шею. «Эта книга, внученька, очень мне дорога. Заветинский район в Ростовской области — очаг нашей семьи. Туда в подростковом возрасте из села Вознесеновского перебрался твой прапрадед — Павел Матвеевич Кончевский, упомянутый в книге. Его семья поселилась на хуторе Никольском», — дедушка открыл страницу, на которой был портрет Павла Матвеевича. «Женился и воспитал тринадцать детей. Они разлетелись по всей России — представляешь, как много у нас родственников! В годы Великой Отечественной войны твой прапрадед занимал должность командира отделения, сражался на передовой. Помню, как он говорил: «Много однополчан погибло. Верно Бог оберегал меня из-за моих детей». Участвовал в Сталинградской битве, дошёл до Берлина, получил орден Красной звезды, медали «За отвагу» и «За взятие Берлина».

Слушая дедушку, хозяйка задумалась, и я вместе с ней. Маша глядела на образ Павла Матвеевича и не могла им налюбоваться. Я сразу догадался, что это её родственник. В его вьющихся волосах, немного вздёрнутом носе, ямочках на щеках, проницательном взгляде и смиренном выражении лица заметил черты хозяйки. На миг изображение будто ожило, залилось красками, и прапрадед, запечатлённый на нём, улыбнулся ещё шире и попросил, приветливо махнув ей рукой: «Не забывай обо мне, праправнучка! Храни память о доблести советских солдат!»

Перебирая газеты во втором ящике, Маша увидела под молитвословом орден с высеченным профилем Владимира Ильича Ленина и опять обратилась к дедушке с вопросами. «Будучи старшим чабаном овцесовхоза «Заветинского №9», Павел Матвеевич был награждён орденом Ленина за высокие достижения в животноводстве в 1949 году. Твой прапрадед передал его сначала моему отцу Стефану. Потом награда попала мне в руки», — объяснил он. Хозяйка замерла в восторге.

Орудуя шваброй, она наткнулась на треугольную балалайку и вскинула пытливый взгляд на дедушку. Они снова расположились на диване. Дедушка расстелил свёрнутый плед, а Маша принесла инструмент. «Эта балалайка — семейная реликвия, связующая нить поколений. Я тоже получил её от твоего прапрадеда. Он был наделён музыкальным талантом и задушевно пел. В войну распространились немецкие губные гармошки. Мой отец Стефан сказал Павлу Матвеевичу: «Купи мне гармошку, если дойдёшь до Берлина». Твой прапрадед исполнил обещание и вернулся домой с подарком. Он даже научил меня, восьмилетнего, играть «Любо, братцы, любо» на балалайке».

Дедушка насупился, стараясь вспомнить мелодию, и прикоснулся к струнам. Раздался дребезжащий звон, и в нём послышалась басистая нота. Голос Павла Матвеевича как будто пробился к нам через звучание балалайки. Дедушка всё продолжал играть на ней, а хозяйка опустила голову на его плечо, храня в сердце память о чабане-орденоносце.

***

— Зря я жаловался на то, что попал в вашу семью. Она такая дружная! К тебе я тоже неправильно обратился. Ты неусыпно радуешь Машу и её близких. Я помогу тебе, — ободрился Гвоздь, напряг своё основание и выпрямился, чтобы поддержать Колокольчика.

Вот так наладились их отношения. Колокольчик же оставался на протяжении долгих лет хранителем памяти о самых прочных впечатлениях Маши. Он наблюдатель жизни хозяйки, сказитель и музыкальный проигрыватель её воспоминаний. В его звоне — ноты воспоминаний девочки: вздохи зимней пурги, плеск весенней капели, ансамбль летних птиц, насекомых и растений, шёпот осенних аллей. Миссия Колокольчика — не просто висеть у оконной рамы и пылиться, а петь гимн впечатлениям хозяйки и так — звук за звуком, момент за моментом — наполнять её душу светлой радостью.