XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Гиниятуллина Лилия Расиховна
Страна: Россия
Художественные переводы
Категория от 14 до 17 лет
Charlotte Brontë «Jane Eyre» Chapter 1 / Шарлотта Бронте «Джейн Эйр» Глава 1

Charlotte Brontë «Jane Eyre»

Chapter 1

There was no possibility of taking a walk that day. We had been wandering, indeed, in the leafless shrubbery an hour in the morning; but since dinner (Mrs. Reed, when there was no company, dined early) the cold winter wind had brought with it clouds so sombre, and a rain so penetrating, that further out-door exercise was now out of the question.

I was glad of it: I never liked long walks, especially on chilly afternoons: dreadful to me was the coming home in the raw twilight, with nipped fingers and toes, and a heart saddened by the chidings of Bessie, the nurse, and humbled by the consciousness of my physical inferiority to Eliza, John, and Georgiana Reed.

The said Eliza, John, and Georgiana were now clustered round their mama in the drawing-room: she lay reclined on a sofa by the fireside, and with her darlings about her (for the time neither quarrelling nor crying) looked perfectly happy. Me, she had dispensed from joining the group; saying, “She regretted to be under the necessity of keeping me at a distance; but that until she heard from Bessie, and could discover by her own observation, that I was endeavouring in good earnest to acquire a more sociable and childlike disposition, a more attractive and sprightly manner—something lighter, franker, more natural, as it were—she really must exclude me from privileges intended only for contented, happy, little children.”

“What does Bessie say I have done?” I asked.

“Jane, I don’t like cavillers or questioners; besides, there is something truly forbidding in a child taking up her elders in that manner. Be seated somewhere; and until you can speak pleasantly, remain silent.”

A breakfast-room adjoined the drawing-room, I slipped in there. It contained a bookcase: I soon possessed myself of a volume, taking care that it should be one stored with pictures. I mounted into the window-seat: gathering up my feet, I sat cross-legged, like a Turk; and, having drawn the red moreen curtain nearly close, I was shrined in double retirement.

Folds of scarlet drapery shut in my view to the right hand; to the left were the clear panes of glass, protecting, but not separating me from the drear November day. At intervals, while turning over theFenglish.ru leaves of my book, I studied the aspect of that winter afternoon. Afar, it offered a pale blank of mist and cloud; near a scene of wet lawn and storm-beat shrub, with ceaseless rain sweeping away wildly before a long and lamentable blast.

I returned to my book—Bewick’s History of British Birds: the letterpress thereof I cared little for, generally speaking; and yet there were certain introductory pages that, child as I was, I could not pass quite as a blank. They were those which treat of the haunts of sea-fowl; of “the solitary rocks and promontories” by them only inhabited; of the coast of Norway, studded with isles from its southern extremity, the Lindeness, or Naze, to the North Cape—

“Where the Northern Ocean, in vast whirls,

Boils round the naked, melancholy isles

Of farthest Thule; and the Atlantic surge

Pours in among the stormy Hebrides.”

Nor could I pass unnoticed the suggestion of the bleak shores of Lapland, Siberia, Spitzbergen, Nova Zembla, Iceland, Greenland, with “the vast sweep of the Arctic Zone, and those forlorn regions of dreary space,—that reservoir of frost and snow, where firm fields of ice, the accumulation of centuries of winters, glazed in Alpine heights above heights, surround the pole, and concentre the multiplied rigours of extreme cold.” Of these death-white realms I formed an idea of my own: shadowy, like all the halfcomprehended notions that float dim through children’s brains, but strangely impressive. The words in these introductory pages connected themselves with the succeeding vignettes, and gave significance to the rock standing up alone in a sea of billow and spray; to the broken boat stranded on a desolate coast; to the cold and ghastly moon glancing through bars of cloud at a wreck just sinking.

I cannot tell what sentiment haunted the quite solitary churchyard, with its inscribed headstone; its gate, its two trees, its low horizon, girdled by a broken wall, and its newly-risen crescent, attesting the hour of eventide. The two ships becalmed on a torpid sea, I believed to be marine phantoms.

The fiend pinning down the thief’s pack behind him, I passed over quickly: it was an object of terror.

So was the black horned thing seated aloof on a rock, surveying a distant crowd surrounding a gallows.

Each picture told a story; mysterious often to my undeveloped understanding and imperfect feelings, yet ever profoundly interesting: as interesting as the tales Bessie sometimes narrated on winter evenings, when she chanced to be in good humour; and when, having brought her ironing-table to the nursery hearth, she allowed us to sit about it, and while she got up Mrs. Reed’s lace frills, and crimped her nightcap borders, fed our eager attention with passages of love and adventure taken from old fairy tales and other ballads; or (as at a later period I discovered) from the pages of Pamela, and Henry, Earl of Moreland.

With Bewick on my knee, I was then happy: happy at least in my way. I feared nothing but interruption, and that came too soon. The breakfast-room door opened.

“Boh! Madam Mope!” cried the voice of John Reed; then he paused: he found the room apparently empty.

“Where the dickens is she!” he continued. “Lizzy! Georgy! (calling to his sisters) Joan is not here: tell mama she is run out into the rain—bad animal!”

“It is well I drew the curtain,” thought I; and I wished fervently he might not discover my hiding-place: nor would John Reed have found it out himself; he was not quick either of vision or conception; but Eliza just put her head in at the door, and said at once—

“She is in the window-seat, to be sure, Jack.”

And I came out immediately, for I trembled at the idea of being dragged forth by the said Jack.

“What do you want?” I asked, with awkward diffidence.

“Say, ‘What do you want, Master Reed?’” was the answer. “I want you to come here;” and seating himself in an arm-chair, he intimated by a gesture that I was to approach and stand before him.

John Reed was a schoolboy of fourteen years old; four years older than I, for I was but ten: large and stout for his age, with a dingy and unwholesome skin; thick lineaments in a spacious visage, heavy limbs and large extremities. He gorged himself habitually at table, which made him bilious, and gave him a dim and bleared eye and flabby cheeks. He ought now to have been at school; but his mama had taken him home for a month or two, “on account of his delicate health.” Mr. Miles, the master, affirmed that he would do very well if he had fewer cakes and sweetmeats sent him from home; but the mother’s heart turned from an opinion so harsh, and inclined rather to the more refined idea that John’s sallowness was owing to over-application and, perhaps, to pining after home.

John had not much affection for his mother and sisters, and an antipathy to me. He bullied and punished me; not two or three times in the week, nor once or twice in the day, but continually: every nerve I had feared him, and every morsel of flesh in my bones shrank when he came near. There were moments when I was bewildered by the terror he inspired, because I had no appeal whatever against either his menaces or his inflictions; the servants did not like to offend their young master by taking my part against him, and Mrs. Reed was blind and deaf on the subject: she never saw him strike or heard him abuse me, though he did both now and then in her very presence, more frequently, however, behind her back.

Habitually obedient to John, I came up to his chair: he spent some three minutes in thrusting out his tongue at me as far as he could without damaging the roots: I knew he would soon strike, and while dreading the blow, I mused on the disgusting and ugly appearance of him who would presently deal it. I wonder if he read that notion in my face; for, all at once, without speaking, he struck suddenly and strongly. I tottered, and on regaining my equilibrium retired back a step or two from his chair.

“That is for your impudence in answering mama awhile since,” said he, “and for your sneaking way of getting behind curtains, and for the look you had in your eyes two minutes since, you rat!”

Accustomed to John Reed’s abuse, I never had an idea of replying to it; my care was how to endure the blow which would certainly follow the insult.

“What were you doing behind the curtain?” he asked.

“I was reading.”

“Show the book.”

I returned to the window and fetched it thence.

“You have no business to take our books; you are a dependent, mama says; you have no money; your father left you none; you ought to beg, and not to live here with gentlemen’s children like us, and eat the same meals we do, and wear clothes at our mama’s expense. Now, I’ll teach you to rummage my bookshelves: for they are mine; all the house belongs to me, or will do in a few years. Go and stand by the door, out of the way of the mirror and the windows.”

I did so, not at first aware what was his intention; but when I saw him lift and poise the book and stand in act to hurl it, I instinctively started aside with a cry of alarm: not soon enough, however; the volume was flung, it hit me, and I fell, striking my head against the door and cutting it. The cut bled, the pain was sharp: my terror had passed its climax; other feelings succeeded.

“Wicked and cruel boy!” I said. “You are like a murderer—you are like a slave-driver—you are like the Roman emperors!”

I had read Goldsmith’s History of Rome, and had formed my opinion of Nero, Caligula, &c. Also I had drawn parallels in silence, which I never thought thus to have declared aloud.

“What! what!” he cried. “Did she say that to me? Did you hear her, Eliza and Georgiana? Won’t I tell mama? but first—”

He ran headlong at me: I felt him grasp my hair and my shoulder: he had closed with a desperate thing.

I really saw in him a tyrant, a murderer. I felt a drop or two of blood from my head trickle down my neck, and was sensible of somewhat pungent suffering: these sensations for the time predominated over fear, and I received him in frantic sort. I don’t very well know what I did with my hands, but he called me “Rat! Rat!” and bellowed out aloud. Aid was near him: Eliza and Georgiana had run for Mrs.

Reed, who was gone upstairs: she now came upon the scene, followed by Bessie and her maid Abbot.

We were parted: I heard the words—

“Dear! dear! What a fury to fly at Master John!”

“Did ever anybody see such a picture of passion!”

Then Mrs. Reed subjoined—

“Take her away to the red-room, and lock her in there.” Four hands were immediately laid upon me, and I was borne upstairs.


Шарлотта Бронте «Джейн Эйр»

Глава 1

В этот день о прогулке не могло быть и речи. Хотя мы немного прогулялись  утром по опавшему саду, но после обеда (Миссис Рид кушала рано, когда не было гостей) холодный зимний ветер нагнал такие мрачные тучи и полил прозорливый дождь, что нечего было и думать о том, чтобы выйти еще раз.

Я была довольна: я никогда не любила подолгу гулять, особенно до прохладных вечеров: ужасным для меня казалось возвращение домой в зябких сумерках, с замерзшими пальцами на ногах и руках, и сердце сплющивающееся тоской от воркотни Бесси, няньки, и от унизительного осознания своей физической неполноценности по отношению к Элайзе, Джону и Джоржиане Рид.

Вышеупомянутые Элайза, Джон и Джоржиана сгруппировались в гостиной около своей мамы, она лежала, откинувшись на диване у камина, и с её ненаглядными детками (за все время ни ссор, ни плача) выглядела как ни на есть счастливо. Меня она освободила от членства в группе, говоря: она сожалеет, что держит меня на дистанции от остальных детей,но до тех пор, пока она не услышит от Бесси или же сама сможет увидеть, что я стремлюсь стать хорошей, более общительной и искренней , более привлекательной и не заметит во мне что-то светлое , более естественнее, она реально должна исключить меня от привилегий нареченных только для скромных деток.

«Что Бесси сказала насчет того, что я сделала?»

«Джейн, мне не нравятся придирки и допросы, кроме того, это в самом деле невозбранно, когда у ребенка такие манеры по отношению к взрослому. Сядь куда-нибудь,  и пока ты не научишься манерам, сиди тихо».

Комната, где завтракали, соседствовала с гостиной, я проскользнула туда. Там был книжный шкаф. Вскоре, убедившись, что книга с картинками, я расположилась на подоконнике, скрестив ноги так, как сидят турки, задёрнула плотную шерстяную занавеску, и так получилось, что я будто бы изолирована от окружающего мира.

Складки ярко-красных драпировок загораживали меня справа, слева оконные стекла защищали, но не отделяли меня от тоскливого ноябрьского дня.

Пока я переворачивала страницы книги, я наблюдала, как надвигаются зимние сумерки. Вдалеке, тянулся густой туман и сплошная пелена туч, на передовой линии раскинулась мокрый лужайка, пострадавшая от бури, с непрерывными потоками дождя, которые гнал ветер и налетал на них коршуном.

Я вернулась к моей книге «Жизнь английских птиц» Бьюика, сам текст меня мало заботил, но всё же были определенные начальные страницы, хоть я и в сопливом возрасте, я не могла  пройти мимо. Там говорилось об убежище морских птиц, о пустынных скалах и утёсах, с их единственными обитателями; о побережьях Норвегии, об усыпанных островах от южной оконечности Линденеса к мысу Нордкал:

Где Северный океан, в безбрежном вихре

Кипит у островов, нагих и диких

Максимально дальний предел, и прилив Атлантический

Льется среди штормовых Гебридских островов.

Не могла я пропустить и описание унылых берегов Лапландии, Сибири, Шпицбергена, Новой Земли, Исландии, Гренландии, всего широкого простора полярных стран, этих безлюдных пустынь, резервуар мороза и снега, где ледяные поля в течение многовековых зим, возвышавшись и  напоминая обледенелые Альпы, окружая полюс, сосредоточили в себе эти суровые холода. У меня сложилось представление об этих мертвенно-белых мирах, представление туманное, но впечатляющее, как все те, еще неясные догадки о вселенной, которые рождаются в детском сознании.

В этих вступительных страницах приобретали смысл и виньетки в тексте, и давали значение утёсу, стоящему в одиночестве в море; разбитая лодка, выброшенная на пустынное побережье; призрачная луна, глядящая из-за угрюмых туч на тонущее судно.

Я не могу рассказать, какие чувства вызывало во мне картинка заброшенного кладбища, с надгробием; ворота, два дерева, низкий горизонт, окруженный сломанной стеной, и вновь полумесяц, свидетельствующий о наступлении вечера.

Два корабля, застигнутые безветрием в оцепеневшем море, казались мне морскими фантомами.

Страничку, где был изображен демон, отнимающий у вора узел с украденным добром, я перелистнула быстро: это выглядело устрашающе.

Такой же ужас у меня вызвало черное рогатое существо, сидящее в стороне на скале и глядя на далекую толпу вокруг виселицы.

Каждая картинка рассказывала историю; хотя и трудные для моего восприятия, но таинственные: такие как сказки Бесси  которые она иногда рассказывала  в зимние вечера, когда она была в хорошем настроении; и придвинув гладильную доску к камину, она разрешала нам усесться вокруг и, пока она отглаживала кружевные оборки на юбках, Миссис Рид, или плоя щипцами кайму её ночного колпака, утоляла наше жаждущее внимание историями о любви или приключениях, взятых из старых волшебных сказок и других баллад; или (более позднее я обнаружила) со страниц «Памелы», и «Генриха, графа Морландского».

С Бьиком на коленях, я была счастлива: счастлива, по крайней мере. Бояться мне было нечего, кроме того, что мне помешают, и все-таки это случилось. Дверь гостиной открылась.

«Хей ты, рёва!» — раздался голос Джона Рида; он замолчал комната казалось пустой.

«Где чёрт подери она!» — он продолжил.

«Лиззи! Джорджи! (позвал сестер) Джоан не здесь: скажите маме, что она выбежала под дождь, вишь какая гадюка!»

«Хорошо, что я задёрнула занавеску», подумала я; и пылко желая, чтобы он не смог обнаружить моё потайное место: впрочем, Джон Рид не отличавшийся ни особым видением, ни особой смекалкой, найти сам он бы не смог; но Элайза, едва засунув голову в дверь, сразу же сообщила:

«Она на подоконнике, заверяю, Джон».

И я вышла сразу, я дрожала при мысли о том, чтобы меня не вытащил сам Джон.

«Что ты хочешь?» — Я спросила, с неловкой робостью.

«Скажи: что ты хочешь, мистер Рид?» — был ответ.

«Я хочу, чтобы ты подошла сюда» — и, усевшись на кресло, он дал понять жестом, что я должна подойди и встать перед ним.

Джон Рид был 14-летним школьником; на 4 года старше меня, так как мне едва стукнуло 10: это был необычайно рослый для своего возраста слон в посудной лавке, с грязным и нездоровым цветом кожи; массивные черты в широком лице, плотные руки и ноги. Он обычно ел в три горла за столом, что сделало его глаза неяркими и затуманенными, а щёки отвислыми. Он сейчас должен быть в школе; но его мама забрала его домой на месяц или два, «акцентируясь на его слабом здоровье». Мистер Майлс, его учитель, утверждал, что в этом нет необходимости, пусть ему меньше присылают торты и сладости, из дома; но сердце его матери возмущалось сурово, и склоняется к более утонченной мысли, приписывая желтизну к переутомлению и, возможно, тоске по дому.

У Джона не было ярой привязанности к его матери и сёстрам, но были натянутые отношения со мной. Он запугивал и обижал меня; не два или три раза в неделю, и даже не раз или два в день, а всё время; каждым нервом я пугалась его, и каждый кусочек плоти в моих костях сжимался от нахождения рядом. Были моменты, когда я совершенно терялась от ужаса, потому что у меня не было защиты ни от его угрозы, ни его побоев; слугам не хотелось рассердить их молодого владельца, принимая мою сторону против него, и Миссис Рид была слепой и глухой в этих ситуациях: она никогда не замечала, что он бьет меня  или же обижает, хотя он делал это не раз и в её присутствии, более часто, а впрочем, за её спиной.

Привыкнув быть покорной Джону, я подошла к его стулу: три минуты он веселился, высунув язык как можно дальше: я знала, он собирается ударить меня, и, боясь удара, я размышляла о том, какой он отвратительный и неприглядный. Возможно, он прочитал мысли по моему лицу; как вдруг без разговора он ударил внезапно и сильно. Я пошатнулась, но устояла на ногах и отступила на шаг или два от его стула.

«Это тебе за твое нахальство по отношению к моей мамочке», сказал он, « и за то, что ты спряталась за шторы, и за твой взгляд на мне, ты крыса!»

Приученная к плохому обращению Джона Рида, я никогда и не могла подумать о том, чтобы дать ему отпор; моя заботой было лишь выдержать удар, который будет конечно следовать за первым.

«Что ты делала за шторами?» он спросил.

«Я читала»

«Покажи книжку»

Я вернулась к окну и достала её оттуда.

«У тебя нет права брать наши книги; ты зависишь от нас, мама говорит; что ты нищая; твой отец оставил тебя одну; ты должна просить крохи с барского стола, и не жить здесь, с детьми джентльменов, таких как мы, и есть ту же еду, что и мы, и носить одежду, за которую наша мама платит. Сейчас я покажу тебе, как рыться в моем книжном шкафе: они мои; весь дом принадлежит мне, ну или будет принадлежать через несколько лет. Иди и встань около двери, подальше от зеркала и окон».

Я повиновалась, сначала не понимая каковы его намерения, но когда я увидела, что он  встал, замахнулся книгой и швырнул в меня, я инстинктивно  отступила с плачем и  тревогой, недостаточно быстро, однако: книга была брошена, задев меня, и я упала, повредила голову. Порез кровоточил, боль была острой: мой страх оставил меня, уступив другим чувствам.

«Злой и жестокий мальчишка!» крикнула я. «Ты походишь на убийцу – ты как надзиратель над рабами — ты как Римский император!»

Я прочитала Гольдсмита «История Рима», и скомплектовала мнение о Нероне, Калиуге и других деспотах. Так же я провела параллели в тишине, которую я никогда не думала объявить громко.

«Что! Что!» — он завизжал.

«Она это мне сказала? Вы слышали её, Элайза и Джорджиана? Ещё бы я это маме не рассказал? Но сначала-».

Он бросился стремглав ко мне: я почувствовала, как он схватил меня за волосы и плечо. Однако перед ним была отчаянная особь. Я реально видела в нем тирана и убийцу. Я чувствовала, как капли крови текут по моей шее, я испытывала резкую боль: эти ощущения на то время преобладали над страхом, и я приняла Джона в безумном виде. Я не очень осознавала что я делала руками, но он выкрикивал «Крыса! Крыса!». Помощь была рядом с ним: Элайза и Джорджиана понеслись за Миссис Рид, которая ушла наверх: она сейчас рядом с нами, за ней следовали Бесси и горничная Эббот. Нас разняли друг от друга: и слова, достигнувшие моего уха, были:

«Дорогуша! Родной! Какая поганка, как она налетела на моего сыночка».

«Кто-нибудь видел такую озлобленность!»

Тогда, наконец, приговор Миссис Рид:

«Уведите её в красную комнату и заприте там». Четыре руки схватили меня и понесли наверх.