XI Международная независимая литературная Премия «Глаголица»

Осьмаков Артемий Вадимович
Страна: Россия
Город: Мыски
Перевод с английского на русский
Категория от 14 до 17 лет
Бочонок Амонтильядо, Эдгар Аллан По

Я перенес тысячи обид со стороны Фортунатто, и когда он очередной раз осмелился мне нагрубить – я поклялся отомстить. Вы, тот, кто знает природу моей души столь хорошо, не имеете представления о том, что я способен на месть. В конце концов, я бы отомстил; это был лишь вопрос времени, но то, как я отомстил, не шло в рамки с мыслями о риске. Я должен был наказать так, чтобы остаться безнаказанным самому. Зло остается без внимания, когда возмездие настигает своего искупителя. Зло так же остается без внимания, когда мститель не приходит к тому, кто сотворил зло.

Стоить помнить, что я ни на секунду не давал повода Фортунатто усомниться в моей доброй воле. Я продолжал улыбаться при виде его, но он не подозревал, что улыбаюсь я при мысли о его смерти.

У Фортунатто были слабые места, но в целом, он был человеком, которого стоило бы уважать и бояться. Он прекрасно разбирался в винах. Мало кто из итальянцев может похвастаться таким истинно виртуозным духом. По большей части, их энтузиазм используется в нужное время и место, чтобы обманывать британских и австрийских миллионеров. В живописи и ювелирном деле Фортунатто, как и его соотечественники, был шарлатаном, но в том, что касалось старых вин, он был искренен. В этом мы с Фортунатто были похожи – я сам был искусен в итальянских винах и покупал их всякий раз, когда мог.

Однажды вечером, в сумерках, во время хаоса карнавального сезона, я встретил своего друга. Он обратился ко мне с чрезмерной теплотой, так как был много пьян. Он был пестро одет. На нем было облегающее платье в мелкую полоску, а голову венчала конусообразная шапочка с колокольчиками. Я бы рад его видеть настолько, что подумал «мне никогда не следовало пожимать ему руку».

Я сказал ему: «Мой дорогой Фортунатто, как повезло, что мы встретились! Вы выглядите сегодня потрясающе. Я как раз получил бочку того, что называют Амонтильядо, но у меня есть сомнения по этому поводу».

«Как?» — спросил он. — Амонтильядо, бочку?! Невозможно! И это в разгар карнавала?!»

«У меня есть свои сомнения — повторил я. — И я был настолько глуп, что заплатил полную стоимость Амонтильядо, не посоветовавшись с вами по этому вопросу. Я не мог вас найти, и я боялся потерять сделку.»

«Амонтильядо!»

«У меня есть сомнения».

«Амонтильядо!»

— И я должен их уточнить.

«Амонтильядо!»

— Поскольку вы заняты, я направляюсь к Лукрецию. Если кто-то и разбирается искусно в винах, так это он. Он скажет мне…»

«Лукреций не может отличить Амонтильядо от хереса».

— И все же, некоторые дураки будут утверждать, что его вкус совпадает с вашим.

«Ну же, идемте».

— Куда? — спросил я.

— В ваши хранилища.

— Нет, друг мой, я не стану злоупотреблять вашим добродушием. Я так понимаю, у вас назначена встреча. Лукреций сможет мне…»

«У меня не назначено никакой встречи, идемте».

— Друг мой, нет. Дело не во встрече, а в сильной простуде, которой, как я понимаю, вы страдаете. В подвалах невыносимо сыро. Они покрыты селитрой.»

— Неважно, пошлите. Холод — просто ничто. Амонтильядо! Вам пообещали это вино. А что касается Лукреция, то он не может отличить херес от Амонтильядо.»

Сказав это, Фортунатто схватил мою руку; и, надев маску из черного шелка, и, плотно запахнув на себе рубаху, я позволил ему проводить меня в мой палаццо.

Дома не было прислуг; они сбежали, чтобы повеселиться в честь карнавала. Я сказал им, что не вернусь до утра, и дал им недвусмысленный приказ не выходить из дома. Я хорошо знал что этих приказов было достаточно, чтобы обеспечить их немедленное исчезновение, всех до единого, как только я повернусь к ним спиной.

Я взял из канделябров два факела и, отдав один Фортунатто, с поклоном провел его через несколько анфилад комнат к арке, ведущей в подземелья. Я спустился по длинной винтовой лестнице, попросив его быть осторожнее, когда он последует за мной. Наконец, мы подошли к подножию спуска и стояли рядом на сырой земле катакомб Монтрезоров.

Моему другу было трудно идти, поэтому колокольчики на его шапке позвякивали при ходьбе.

— Бочка — сказал он.

«Позже, — сказал я, — лучше обратите внимание на белую паутину, которая просвечивает сквозь стены этой пещеры».

Он повернулся ко мне и посмотрел в мои глаза двумя затуманенными шариками, которые рассеивали опьянение.

— Селитра? – наконец спросил он

— Да, селитра – ответил я ему – «Как давно у вас этот кашель?»

— Гх..угх! Угх! Угх! Угх! Угх! Угх!

Мой бедный друг не мог ответить еще несколько минут.

— Пустяк – ответил он, наконец.

«Пойдемте, — сказал я решительно, — мы вернемся; ваше здоровье драгоценно. Вы богат, уважаем, вами восхищаются, вы любимы; вы счастливы, как когда-то был я. Вы тот человек, которого нам будет не хватать. Для меня не имеет значения это вино. Нам нужно вернуться, иначе вы заболеете. Я не могу нести за это ответственность. Кроме того, есть Лукреций…

«Хватит, — сказал он. — Кашель — сущий пустяк, он меня не убьет. Я не умру от жалкого кашля».

«Верно-верно», — ответил я. «И, действительно, у меня не было намерения тревожить вас без необходимости, но вам следует соблюдать всю надлежащую осторожность. Глоток этого медока защитит нас от сырости.

Я открыл горлышко у бутылки, которую вытащил из длинного ряда ее собратьев, лежавших на форме.

— Выпейте, — сказал я, протягивая ему вино. Он с ухмылкой поднес его к губам, остановился и фамильярно кивнул мне, в то время как его колокольчики зазвенели.

«Я пью за погребенных, которые покоятся вокруг нас».

«И я за вашу долгую жизнь».

Он снова взял меня за руку, и мы продолжили путь.

«Эти хранилища, — сказал он, — довольно-таки обширны».

«Монтрезоры были большой и многочисленной семьей». – ответил я

«Я забыл ваш герб».

«Огромная человеческая ступня на лазурном поле; ступня сокрушает вздыбленную змею, чьи клыки вонзились в пятку».

— А девиз?

«Никто не злил наш род безнаказанно.»

«Хорошо!» — сказал он.

Вино заискрилось в его глазах и зазвенели колокольчики. Моя фантазия разгорелась вместе с Медоком. Мы прошли сквозь длинные стены из нагроможденных скелетов вперемешку с бочонками и бочками, в самые сокровенные уголки катакомб. Я снова сделал паузу и на этот раз осмелился схватить Фортунатто за руку повыше локтя.

«Селитра!» – сказал я — «Видите, ее становится все больше. Она свисает со сводов, как мох. Мы находимся ниже русла реки. Капли влаги стекают по костям. Пойдемте, мы вернемся, пока не стало слишком поздно. Ваш кашель…»

«Пустяк — сказал он, — давайте продолжим. Просто мне нужен еще один глоток медока»

Я не выдержал и протянул ему бутыль «Де Грейв». Он опустошил его одним глотком. Его глаза вспыхнули яростным огнем. Он рассмеялся и подбросил бутылку вверх жестом, которого я не понял.

Я удивленно посмотрел на него. Он повторил это более гротескно, чем в предыдущий раз.

«Ты не понимаешь?» – спросил он.

«Нет» — ответил я

«Тогда ты не принадлежишь к братству».

«Как?»

«Ты не принадлежишь к масонам».

«Да, да», — улыбнулся я. «Ну-ну».

— Ты? Невозможно! Масон?»

«Масон», — ответил я.

«Знак, — он сказал это снова — знак».

«Вот это», — ответил я, доставая из-под складок своего плаща лопатку.

— Ты шутишь! — воскликнул он, отступая на несколько шагов. – Давайте лучше перейдем к Амонтильядо.

— Да будет так, — сказал я, пряча лопатку под плащ и снова предлагая ему руку. Он тяжело оперся на нее. Мы продолжили наш маршрут в поисках Амонтильядо. Мы прошли через ряд низких арок, спустились, прошли дальше и, снова спустившись, оказались в глубоком склепе, в котором из-за спертости воздуха наши факелы скорее тлели, чем пылали.

В конце этого склепа появился еще один, менее просторный. Его стены были выложены человеческими останками, сложенными в склеп над головой на манер великих парижских катакомб. Три стороны этого внутреннего склепа все еще были украшены таким образом. С четвертой стороны кости были сброшены вниз и беспорядочно лежали на земле, образуя в одном месте небольшой холмик. Внутри стены, обнажившейся в результате смещения костей, мы обнаружили неподвижный внутренний склеп или углубление около четырех футов, шириной три, высотой шесть или семь. Казалось, что он был построен сам по себе, он образовывал промежуток между двумя колоссальными опорами крыши катакомб и опирался на одну из ограничивающих их стен из цельного гранита.

Напрасно Фортунатто, подняв свой тусклый факел, пытался заглянуть в глубину ниши. Его тлеющий факел не позволял нам видеть больше.

«Продолжайте, — сказал я — вот Амонтильядо. А что касается Лукреция…

«Он невежда», — прервал меня мой друг, неуверенно шагая вперед, я немедленно последовал за ним по пятам. В нише он обнаружил, что он достиг края, и, обнаружив, что его остановила скала, застыл в глупом замешательстве. Еще мгновение, и я приковал бы его к граниту. На его поверхности были две железные оковы, расположенные горизонтально на расстоянии примерно двух футов друг от друга. От одного из них свисала короткая цепочка, от другого — висячий замок. Накинув звенья на пояс, закрепить оковы было делом нескольких секунд. Он был слишком поражен, чтобы сопротивляться. Вытащив ключ, я отступил от ниши.

«Проведите рукой, — сказал я, — по стене; вы не можете не почувствовать селитру. Действительно, здесь очень сыро. Позволите мне еще раз попросить вас вернуться. Нет? Тогда я вынужден вас покинуть. Но сначала я должен оказать вам все те небольшие знаки внимания, которые в моих силах.»

«Амонтильядо!» — воскликнул мой друг, еще не оправившийся от изумления.

«Верно, — ответил я. — Амонтильядо».

Произнося эти слова, я занялся грудой костей, о которой говорил ранее. Отбросив их в сторону, я обнаружил некоторое количество строительного камня и раствора. С помощью этих материалов и моего шпателя я начал активно замуровывать вход в нишу.

Едва я успел заложить первый ярус каменной кладки, как обнаружил, что Фортунатто протрезвел. Самым явным признаком этого был низкий, стонущий крик из глубины ниши. Это не был крик пьяного человека. Затем последовало долгое и упорное молчание. Я уложил второй ярус, и третий, и четвертый; и тут я услышал яростный звон цепи. Шум продолжался несколько минут, в течение которых, чтобы я мог слушать его с большим удовлетворением, я прекратил свои труды и сел на кости. Когда, наконец, лязг утих, я снова взялся за шпатель и без перерыва закончил пятый, шестой и седьмой ярусы. Стена теперь была почти на уровне моей груди. Я снова остановился и, держа факел над каменной кладкой, бросил ненадолго взгляд на фигуру внутри.

Череда громких и пронзительных криков, внезапно вырвавшихся из горла прикованного тела, казалось, с силой отбросила меня назад. На краткий миг я заколебался, я задрожал. Обнажив рапиру, я начал возить ею по углублению, но мысль о мести успокоила меня. Я положил руку на прочную ткань катакомб и почувствовал удовлетворение. Я снова подошел к стене; я ответил на крики Фортунатто. Я вторил им, я помогал, я превосходил их по громкости и силе. Я сделал это, и шумиха утихла.

Была уже полночь, моя задача подходила к концу. Я сделал восьмой, девятый и десятый яруса. Я закончил последний, одиннадцатый ярус; оставался только один камень, который нужно было подогнать и оштукатурить. Я боролся с его весом; частично поместил его в предназначенное ему положение. Но вдруг из ниши донесся тихий смех, от которого волосы у меня на голове встали дыбом. За ним последовал печальный голос, в котором я с трудом узнал благородного Фортунатто. Голос сказал..

— Ха! ха! ха! он! он! он! Действительно, очень хорошая шутка, превосходная шутка. Мы вдоволь посмеемся над этим в палаццо! он! он! он! За нашим вином. Он! он! он!»

«Амонтильядо!» — Сказал я.

— Он! он! он! — он! он! он! — да, Амонтильядо. Но не становится ли уже поздно? Разве они не будут ждать нас в палаццо, леди Фортунатто и остальные? Позволь мне уйти».

«Да, — сказал я, — давай уйдем».

— Ради всего святого, Монтрезор!

«Да, — сказал я, — ради всего святого!»

Но к этим словам я тщетно прислушивался в поисках ответа. Я терял терпение. Я громко позвал

— Фортунатто!

Никакого ответа. Я позвал снова:

— Фортунатто!

Ответа по-прежнему не было. Я просунул факел в оставшееся отверстие и дал ему упасть внутрь. В ответ раздалось только позвякивание колокольчиков. У меня заболело сердце: из-за сырости катакомб. Я поспешил покончить со своим трудом. Я поставил последний камень на прежнее место, заштукатурил его. На фоне новой каменной кладки я заново возвел старый вал из костей.

За полвека ни один смертный не потревожил их.

Покойся с миром, «Счастливчик»!

The Cask of Amontillado by Edgar Allan Poe

THE thousand injuries of Fortunato I had borne as I best could, but when he ventured upon insult I vowed revenge. You, who so well know the nature of my soul, will not suppose, however, that gave utterance to a threat. At length I would be avenged; this was a point definitely, settled —but the very definitiveness with which it was resolved precluded the idea of risk. I must not only punish but punish with impunity. A wrong is unredressed when retribution overtakes its redresser. It is equally unredressed when the avenger fails to make himself felt as such to him who has done the wrong.

It must be understood that neither by word nor deed had I given Fortunato cause to doubt my good will. I continued, as was my in to smile in his face, and he did not perceive that my to smile now was at the thought of his immolation.

He had a weak point —this Fortunato —although in other regards he was a man to be respected and even feared. He prided himself on his connoisseurship in wine. Few Italians have the true virtuoso spirit. For the most part their enthusiasm is adopted to suit the time and opportunity, to practise imposture upon the British and Austrian millionaires. In painting and gemmary, Fortunato, like his countrymen, was a quack, but in the matter of old wines he was sincere. In this respect I did not differ from him materially; —I was skilful in the Italian vintages myself, and bought largely whenever I could.

It was about dusk, one evening during the supreme madness of the carnival season, that I encountered my friend. He accosted me with excessive warmth, for he had been drinking much. The man wore motley. He had on a tight-fitting parti-striped dress, and his head was surmounted by the conical cap and bells. I was so pleased to see him that I thought I should never have done wringing his hand.

I said to him —«My dear Fortunato, you are luckily met. How remarkably well you are looking to-day. But I have received a pipe of what passes for Amontillado, and I have my doubts.»

«How?» said he. «Amontillado, A pipe? Impossible! And in the middle of the carnival!»

«I have my doubts,» I replied; «and I was silly enough to pay the full Amontillado price without consulting you in the matter. You were not to be found, and I was fearful of losing a bargain.»

«Amontillado!»

«I have my doubts.»

«Amontillado!»

«And I must satisfy them.»

«Amontillado!»

«As you are engaged, I am on my way to Luchresi. If any one has a critical turn it is he. He will tell me —»

«Luchresi cannot tell Amontillado from Sherry.»

«And yet some fools will have it that his taste is a match for your own.

«Come, let us go.»

«Whither?»

«To your vaults.»

«My friend, no; I will not impose upon your good nature. I perceive you have an engagement. Luchresi—»

«I have no engagement; —come.»

«My friend, no. It is not the engagement, but the severe cold with which I perceive you are afflicted. The vaults are insufferably damp. They are encrusted with nitre.»

«Let us go, nevertheless. The cold is merely nothing. Amontillado! You have been imposed upon. And as for Luchresi, he cannot distinguish Sherry from Amontillado.»

Thus speaking, Fortunato possessed himself of my arm; and putting on a mask of black silk and drawing a roquelaire closely about my person, I suffered him to hurry me to my palazzo.

There were no attendants at home; they had absconded to make merry in honour of the time. I had told them that I should not return until the morning, and had given them explicit orders not to stir from the house. These orders were sufficient, I well knew, to insure their immediate disappearance, one and all, as soon as my back was turned.

I took from their sconces two flambeaux, and giving one to Fortunato, bowed him through several suites of rooms to the archway that led into the vaults. I passed down a long and winding staircase, requesting him to be cautious as he followed. We came at length to the foot of the descent, and stood together upon the damp ground of the catacombs of the Montresors.

The gait of my friend was unsteady, and the bells upon his cap jingled as he strode.

«The pipe,» he said.

«It is farther on,» said I; «but observe the white web-work which gleams from these cavern walls.»

He turned towards me, and looked into my eves with two filmy orbs that distilled the rheum of intoxication.

«Nitre?» he asked, at length.

«Nitre,» I replied. «How long have you had that cough?»

«Ugh! ugh! ugh! —ugh! ugh! ugh! —ugh! ugh! ugh! —ugh! ugh! ugh! —ugh! ugh! ugh!»

My poor friend found it impossible to reply for many minutes.

«It is nothing,» he said, at last.

«Come,» I said, with decision, «we will go back; your health is precious. You are rich, respected, admired, beloved; you are happy, as once I was. You are a man to be missed. For me it is no matter. We will go back; you will be ill, and I cannot be responsible. Besides, there is Luchresi —»

«Enough,» he said; «the cough’s a mere nothing; it will not kill me. I shall not die of a cough.»

«True —true,» I replied; «and, indeed, I had no intention of alarming you unnecessarily —but you should use all proper caution. A draught of this Medoc will defend us from the damps.

Here I knocked off the neck of a bottle which I drew from a long row of its fellows that lay upon the mould.

«Drink,» I said, presenting him the wine. He raised it to his lips with a leer. He paused and nodded to me familiarly, while his bells jingled.

«I drink,» he said, «to the buried that repose around us.»

«And I to your long life.»

He again took my arm, and we proceeded.

«These vaults,» he said, «are extensive.»

«The Montresors,» I replied, «were a great and numerous family.»

«I forget your arms.»

«A huge human foot d’or, in a field azure; the foot crushes a serpent rampant whose fangs are imbedded in the heel.»

«And the motto?»

«Nemo me impune lacessit.»

«Good!» he said.

The wine sparkled in his eyes and the bells jingled. My own fancy grew warm with the Medoc. We had passed through long walls of piled skeletons, with casks and puncheons intermingling, into the inmost recesses of the catacombs. I paused again, and this time I made bold to seize Fortunato by an arm above the elbow.

«The nitre!» I said; «see, it increases. It hangs like moss upon the vaults. We are below the river’s bed. The drops of moisture trickle among the bones. Come, we will go back ere it is too late. Your cough —»

«It is nothing,» he said; «let us go on. But first, another draught of the Medoc.»

I broke and reached him a flagon of De Grave. He emptied it at a breath. His eyes flashed with a fierce light. He laughed and threw the bottle upwards with a gesticulation I did not understand.

I looked at him in surprise. He repeated the movement —a grotesque one.

«You do not comprehend?» he said.

«Not I,» I replied.

«Then you are not of the brotherhood.»

«How?»

«You are not of the masons.»

«Yes, yes,» I said; «yes, yes.»

«You? Impossible! A mason?»

«A mason,» I replied.

«A sign,» he said, «a sign.»

«It is this,» I answered, producing from beneath the folds of my roquelaire a trowel.

«You jest,» he exclaimed, recoiling a few paces. «But let us proceed to the Amontillado.»

«Be it so,» I said, replacing the tool beneath the cloak and again offering him my arm. He leaned upon it heavily. We continued our route in search of the Amontillado. We passed through a range of low arches, descended, passed on, and descending again, arrived at a deep crypt, in which the foulness of the air caused our flambeaux rather to glow than flame.

At the most remote end of the crypt there appeared another less spacious. Its walls had been lined with human remains, piled to the vault overhead, in the fashion of the great catacombs of Paris. Three sides of this interior crypt were still ornamented in this manner. From the fourth side the bones had been thrown down, and lay promiscuously upon the earth, forming at one point a mound of some size. Within the wall thus exposed by the displacing of the bones, we perceived a still interior crypt or recess, in depth about four feet, in width three, in height six or seven. It seemed to have been constructed for no especial use within itself, but formed merely the interval between two of the colossal supports of the roof of the catacombs, and was backed by one of their circumscribing walls of solid granite.

It was in vain that Fortunato, uplifting his dull torch, endeavoured to pry into the depth of the recess. Its termination the feeble light did not enable us to see.

«Proceed,» I said; «herein is the Amontillado. As for Luchresi —»

«He is an ignoramus,» interrupted my friend, as he stepped unsteadily forward, while I followed immediately at his heels. In niche, and finding an instant he had reached the extremity of the niche, and finding his progress arrested by the rock, stood stupidly bewildered. A moment more and I had fettered him to the granite. In its surface were two iron staples, distant from each other about two feet, horizontally. From one of these depended a short chain, from the other a padlock. Throwing the links about his waist, it was but the work of a few seconds to secure it. He was too much astounded to resist. Withdrawing the key I stepped back from the recess.

«Pass your hand,» I said, «over the wall; you cannot help feeling the nitre. Indeed, it is very damp. Once more let me implore you to return. No? Then I must positively leave you. But I must first render you all the little attentions in my power.»

«The Amontillado!» ejaculated my friend, not yet recovered from his astonishment.

«True,» I replied; «the Amontillado.»

As I said these words I busied myself among the pile of bones of which I have before spoken. Throwing them aside, I soon uncovered a quantity of building stone and mortar. With these materials and with the aid of my trowel, I began vigorously to wall up the entrance of the niche.

I had scarcely laid the first tier of the masonry when I discovered that the intoxication of Fortunato had in a great measure worn off. The earliest indication I had of this was a low moaning cry from the depth of the recess. It was not the cry of a drunken man. There was then a long and obstinate silence. I laid the second tier, and the third, and the fourth; and then I heard the furious vibrations of the chain. The noise lasted for several minutes, during which, that I might hearken to it with the more satisfaction, I ceased my labours and sat down upon the bones. When at last the clanking subsided, I resumed the trowel, and finished without interruption the fifth, the sixth, and the seventh tier. The wall was now nearly upon a level with my breast. I again paused, and holding the flambeaux over the mason-work, threw a few feeble rays upon the figure within.

A succession of loud and shrill screams, bursting suddenly from the throat of the chained form, seemed to thrust me violently back. For a brief moment I hesitated, I trembled. Unsheathing my rapier, I began to grope with it about the recess; but the thought of an instant reassured me. I placed my hand upon the solid fabric of the catacombs, and felt satisfied. I reapproached the wall; I replied to the yells of him who clamoured. I re-echoed, I aided, I surpassed them in volume and in strength. I did this, and the clamourer grew still.

It was now midnight, and my task was drawing to a close. I had completed the eighth, the ninth and the tenth tier. I had finished a portion of the last and the eleventh; there remained but a single stone to be fitted and plastered in. I struggled with its weight; I placed it partially in its destined position. But now there came from out the niche a low laugh that erected the hairs upon my head. It was succeeded by a sad voice, which I had difficulty in recognizing as that of the noble Fortunato. The voice said—

«Ha! ha! ha! —he! he! he! —a very good joke, indeed —an excellent jest. We will have many a rich laugh about it at the palazzo —he! he! he! —over our wine —he! he! he!»

«The Amontillado!» I said.

«He! he! he! —he! he! he! —yes, the Amontillado. But is it not getting late? Will not they be awaiting us at the palazzo, the Lady Fortunato and the rest? Let us be gone.»

«Yes,» I said, «let us be gone.»

«For the love of God, Montresor!»

«Yes,» I said, «for the love of God!»

But to these words I hearkened in vain for a reply. I grew impatient. I called aloud —

«Fortunato!»

No answer. I called again —

«Fortunato!»

No answer still. I thrust a torch through the remaining aperture and let it fall within. There came forth in return only a jingling of the bells. My heart grew sick; it was the dampness of the catacombs that made it so. I hastened to make an end of my labour. I forced the last stone into its position; I plastered it up. Against the new masonry I re-erected the old rampart of bones. For the half of a century no mortal has disturbed them. In pace requiescat!